Церковь и мир

Римский мир, в который пришло христианство, отличался таким же многообразием религиозных школ и воззрений, как и наше время. Жители Империи были, по большей части, политеистами, то есть верили в существование множества богов, имеющих обличье живых существ, но являющихся по сути силами и началами природы. Верования образованных людей отличались куда большей тонкостью и изощрённостью. К примеру, эпикурейцы считали, что боги не могут непосредственно влиять на мир. Они не нуждаются в нашем поклонении, нам же таковое поклонение богам представляется чем-то естественным. Высшее благо для людей — удовольствие, которое может даровать только жизнь, исполненная простоты и умеренности. Стоики считали, что бог является разумом вселенной и что каждая личность заключает в себе искру этого божественного разума или мировой души. Человек не должен быть рабом своих страстей, а должен в своей жизни руководствоваться именно ею. Поскольку все люди наделены этой божественной искрой, они могут и должны жить сообща, как граждане, имеющие общие идеалы. Вергилию эта новая эра, возвещённая Августом, представлялась идеалом подлинно всемирного общества, основанного на незыблемых началах человеческого естества, превосходящих расовые и национальные различия.

Столь возвышенные идеи, однако, практически не влияли на религиозные воззрения обычных людей. Политеизм с его сонмом богов всегда относился с терпимостью к новым богам, и триумф эллинской культуры во многом являлся следствием этого синкретизма. Бесчисленное множество культов греческого, азиатского и египетского происхождения появилось и в Риме. Они относились к так называемым «тайным» культам, адепты которых проходили особые обряды посвящения. Культы эти восходили к древнему религиозному культу природы с его почитанием умирающего-возрождающегося бога жизни, однако теперь главный акцент в них делался на восстановлении индивидуальной души. Что касается культа императора, то он воспринимался как средство укрепления единства империи. В восточных провинциях со времён Александра Великого правителей было принято обожествлять не только после смерти, но и при жизни. Соответственно, в почитании Августа и следовавших за ним цезарей не было ничего особенно нового, хотя для самого Рима оно и было новостью.

К иудаизму в этом мире относились с презрением и подозрением, как к вредоносной религии, ибо то, что представлялось римским язычникам святым и возвышенным, отвергалось евреями как богомерзкое. Тем не менее римляне считали евреев народом и вследствие этого наделяли их особыми привилегиями. Законы Моисея так или иначе влияли на жизнь многих жителей Империи, и тем не менее иудаизм, в отличие от христианства, никогда не представлял собой особой угрозы для язычества. Как пишет Гиббон, иудаизм был религией, «прекрасно подходившей для обороны, но никогда не предназначавшейся для завоеваний».

Отношение же к христианству с самого начала было гораздо менее благоприятным, поскольку оно считалось не более, чем сектантским учением, отколовшимся от иудаизма, и не имело правового легального статуса, ибо христиан нельзя было назвать ни нацией, ни народом. Евреи были освобождены от обязательного поклонения римским богам и императору, на христиан же эта свобода не распространялась, что не могло не привести к гонениям на них, как на лиц, повинных в государственной измене.

Тем не менее, в отличие от иудаизма, христианство считало проповедь Евангелия своей священной обязанностью и имело силы преодолеть все препятствия на этом многотрудном пути. Несмотря на то, что образованные люди относились к новой религии с подозрением, считая её неким странным предрассудком, а широкие слои населения ненавидели христианство, видя в нём «атеистическое» учение и считая все национальные беды и невзгоды следствием его распространения, вызвавшим гнев богов, христиан не могло остановить уже ничто. На закате язычества Евангелие дарило людям — особенно бедным и обездоленным — надежду и чувство безопасности. Со временем оно смогло завоевать и умы языческих интеллектуалов. Уже в III столетии мечтам императора Августа о новом мировом порядке, в основе которого лежал бы классический идеализм, пришёл конец: старая культура умирала, христианское же учение о человеке и обществе стало учением о спасении.