Первый выезд на бал

«"Иголку, нитку!" – и весь дом в тревоге. Бабушка бранится, маменька побледнела, Наташа перед трехаршинным зеркалом, в слезах, а из рук испуганной служанки посыпались булавки.

Что делать – такова судьба девушек! Часто от одной лишней складки на платье зависит их успех в свете...

"Ножницы!" – провозгласила бабушка. "Ножницы!" – повторила матушка. "Ножницы!" – раздалось по всем углам дома, и опытные родственницы режут, пришпиливают, шьют, подшивают, и из Наташиного длинного платья сделалось платьице…

Наташе исполнилось шестнадцать лет – с обыкновенными учетами, вычетами и снисходительными выкладками малопамятных старушек. Нечего думать! Наташе пора видеть свет, Наташе пора завиваться. С утра послали за парикмахером, с утра наехали тетушки и давно завитые кузины для важного семейного совета. Артист явился, систематически расставил помаду и духи, разложил разнообразные щеточки и гребенки, фальшивые косы и букли. Усадили Наташу. Заволновались, зашумели советницы, разбирая кипу рисованных головок, привезенных в портфеле угодником-парикмахером... Тут оживились воспоминания, и каждая в рисунке по своему вкусу, в знакомой прическе увидела давно прошедшее. Одна выхваляла прибор головы a la Sevigne, другая a la Ninon, третья тяжко вздохнула над убором a la Semiramis. Долго не совершился бы над забытою Наташей приговор, если бы образованный парикмахер с язвительной улыбкой не разбудил мечтательниц, раскинув по плечам красавицы длинную шелковую ее косу. Несмотря на то, оскорбленная кузина, скрывавшая бедность своих волос под узорным чепчиком, усиленно требовала фальшивых буколь и накладной косы, а бабушка кричала: причесать с тупеем! К счастью, парикмахеру-философу давно знакомы женские головы. Он знал, что женщинам свойственно забывать настоящее и жить одним прошедшим, и потому решился причесать Наташу по последней моде. "Бумаги на папильотки!" – сказал парикмахер. "Извольте", – отвечала сметливая служанка, подавая толстую тетрадь – трофеи наставника-мучителя: на ней еще видны были слезы ребяческой лености. В одно мгновение растерзаны древности, и державный Рим повис на папильотках, и Аннибал с римлянами соединены миролюбивой рукой парикмахера... Наташа нечаянно подняла усталую голову, взглянула в зеркало, вспомнила об истории, о географии, об учителе и – улыбнулась...

Прическа кончена, парикмахер отпущен. Скоро промчалось время в приготовлениях и советах – бьет 9 часов.

"Вот и мой Блестов", – сказала матушка. "Дядюшка, дядюшка", – закричала Наташа и прыгнула бы от радости, если бы в корсете прыгнуть было возможно. Щеголь, забыв, что он в родной семье, рисуется, как рисовался, бывало, в петербургских гостиных.

"А главное забыто", – воскликнул он. "Что?" – подхватил хор испуганных наставниц. "Помилуйте! возможно ли, не стыдно ли так явиться на бал, в круг бон тона: она будет предметом язвительных лорнетов – бедненькая, ее осмеют..." – "Да что же, батюшка? Не мучь и говори скорей". – "Ах, тетушка, – жонкилевый* [*Жонкиль (от фp.jonquille) – нарцисс.] букет на левое плечо…” и Приговор диктатора исполнен. В одно мгновение с окошек исчезли цветы и переселились на плечо Наташи.

Карета подана. "Есть ли с нами гофманские капли** [**Капли Гофмана (гофманские капли) – по имени известного врача середины XVIII века Фридриха Гофмана. Имеют успокаивающий характер.]?" – спросила матушка, садясь в карету. "Целый флакончик спирту к вашим услугам". – "Как мил, как догадлив наш Блестов!"

Забавно было бы заглянуть в карету героев, путешествующих на бал! Они едва говорили, едва дышали, едва шевелились, боясь измять – Наташа свое платьице, матушка огромный ток с разноцветными перьями, а Блестов систематическое жабо. Из скважин каретного окошка оставался в атмосфере след помадного запаха...

Не доезжая нескольких шагов до дома барона Бирюлина, заботливый Блестов велел остановиться и послал длинного лакея узнать, начинают ли съезжаться. К счастью, у подъезда было множество карет, музыка гремела, зала была уже полна – иначе Блестов готов был возвратиться назад или, по крайней мере, ждать на улице. "Приехать первому – зажигать свечи", – говорят законодатели большого света.

"Помни мои советы, Наташенька", – с нежным вздохом сказала маменька, пробираясь под покровительством Блестова сквозь толпу полусонных лакеев. Вошли.

Шум от всеобщего разговора, от шарканья, от шпор, от музыки оглушил Наташу. Блестящая толпа разнаряженных красавиц изумила ее; она смешалась, побледнела, дрожащая прижалась к матушке, и все прочитали – семнадцать лет на миленьком личике ее. Несмотря на замешательство дочери, матушка, по совету Блестова, повлекла ее к баронессе. Ловкая хозяйка взяла Наташу за руку, прошептала ей обыкновенные, никем не слышимые приветствия и между тем окинула быстрым взором трепещущую красавицу. Стан, глаза, платье и огромный жонкилевый букет – все было замечено, все было оценено; так несчастный скульптор разбирает недостатки в Венере Медицейской* [*Венера Медицейская – статуя в музее Уффици во Флоренции.]; так дюжинный стихотворец водяной критикой хочет залить поэтический огонь волшебника Пушкина.

Желаете ли вы подслушать шепот танцовщиц? Хотите ли узнать впечатление, произведенное вновь появившейся девушкой? Одни находили Наташу неповоротливою, неловкою, другие смеялись над свежестью ее румянца, иные замечали безвкусие в буклях, еще иные хладнокровно сознавались, что она молода и хороша, да, верно, провинциалка.

Между тем как продолжался строгий смотр нашей героини, между тем как испуганная Наташа проходила сквозь ряды язвительных замечаний, заботливый дядюшка, душистый Клестов уже промчался по зале, собрал обещания друзей-танцоров и сам поспешил воспользоваться первым бальным подвигом Наташи, Кончив польский, довольный сам собою, шепнул он маменьке: Jе l’ai introduit! ** [** Я его представил! (фр.)].

Взволновались друзья-танцоры, обступили Наташу. После неловкой нерешительности выбор пал на гусара a la fleur d'orange..*** [*** Как на возможного жениха (фр.)]. Сделан первый шаг, и – Наташа не сходила с паркета: и мило, и странно было смотреть, с каким старанием неопытная красавица выделывала трудные па эфирного своего танцевального учителя, с каким невинным, безрасчетным жаром вертелась она в котильоне! Незнакомая с танцорами, она выбирала иногда неуклюжего провинциала, простреленного героя-дуэлиста и гастронома-подагрика.

Насилу вырвали измученную Наташу из котильона. Приехали домой, вошли в спальную бабушки, и из рук ожидавшей их старушки выпал "Разбойник шварцвальдских лесов"! Явились нянюшки, матушки, горничные, начались расспросы, рассказы, толки.

Но сон превозмогает и женскую говорливость. Простились с бабушкой, с Наташи сняли бальные оковы, и она, уже поутру заснула девушкой большого света в сладостных мечтах. Маменька пошла в свой кабинет, а Блестов уехал...

– Каково-то будет пробуждение? Каков-то будет день? Каков-то будет новый образ жизни Наташи? Угадать нетрудно. Вместо географии – мадам NN, вместо ландкарт – выкройки, вместо истории – городские вести, вместо Расина – Россини, вместо покойного сна – бессонница, вместо свежего румянца – бледность и расслабленные нервы...»