«Как в Петербурге, так и в Москве кухня и буфет составляли важнейший предмет роскоши»

Нередко гости, побывав на званом обеде в одном доме, спешили попасть на бал в другой дом. Балы в ту пору не обходились без ужина. Г. Л. Мешков, описывая балы пензенских дворян в 20-е годы прошлого столетия, отмечает: «Все оканчивалось веселым котильоном и потом переходили к ужину. За ужином подавалось тогда и горячее, как за обедом: суп и проч. Ужинали за одним столом; обыкновения ужинать за отдельными столиками еще не было».

«Ну, скряга же ваш Куракин! – пишет А. Я. Булгаков своему брату. – В Москве это вещь невиданная, чтобы давать бал без ужина».

После продолжительного, обильного ужина танцы возобновлялись, но бал уже терял свой первоначальный блеск. Поэтому многие хозяева придумывали новые формы угощения на балу.

«Брат очень расхваливал бал, данный Потемкиным в именины жены. Новое явление ужину нет. Всякий ужинает, когда ему угодно» начиная с двенадцати часов до шести утра, дают тебе печатную щегольски карту, и ты по ней требуешь любое кушанье и любое вино, ешь скоро, тихо и с кем хочешь. Бал не прерывается и не убивается ужином, обыкновенно часа два продолжающимся...» – сообщает А. Я. Булгаков П. А Вяземскому 28 апреля 1819 года..

«В знатных парижских домах гости после бала ужинают теперь на нескольких маленьких столиках, как бывает у ресторатеров; на каждом столике лежит реэстр блюдам; прикажите что вам угодно – кушанье, вино тотчас явится пред вами».

«Танцы не прерывались, ибо ужин был накрыт в других двух залах и двух комнатах», – в 1825 году А. Я. Булгаков рассказывает брату о бале, устроенном Д В. Голицыным по случаю приезда в Москву принца Оранского.

«Вперемежку танцев питье подавали: воду брусничную, грушовку, сливянку, квас яблочный, квас малиновый, питье миндальное. Заедки всякие, бывало, разносили: конфеты, марципаны, цукаты, сахары зеренчатые, варенье инбирное индейского дела; из овощей – виноград, яблоки да разные овощи полосами: полоса дынная, полоса арбузная да ананасная полоска невеликая. Дынную да арбузную всем подают, ананасную не всякому, потому что вещь редкостная, не всякому гостю по губам придется».

Было принято «привозить с балов сладости», гостинцы детям. «На большие балы бабушка меня не брала и ограничивалась тем, что привозила мне несколько конфет, как это делают обыкновенно для ребят».

Помещики и провинциальные дворяне выписывали «бальные угощения* из столиц. Екатерина Васильевна Кожина, вспоминает А. М. Фадеев, раз в год на свои именины в Екатеринин день «давала в Пензе бал, на котором не было других конфект, как собранных ею в продолжение целого года на других балах, для чего и носила всегда огромный ридикюль. На одном из таких ее балов в числе угощения, на подносе с конфектами, красовался большой сахарный рак, который тотчас же был узнан прежним его владельцем, князем Владимиром Сергеевичем Голицыным, так как был прислан ему с другими конфектами, выписанными из Москвы для его бала, за несколько месяцев перед тем. Голицын подошел к подносу, взял своего рака и с торжественным возгласом; "Мое – ко мне!" опустил его себе в карман. Эта проделка хотя несколько сконфузила хозяйку, но ничуть не исправила».

Любителей таким способом сэкономить на «бальном угощении» было немного. Обеды и ужины в домах у гостеприимных хозяев стоили огромных денег. Недаром отец Онегина, который «давал три бала ежегодно», в конце концов промотался. Случаи, когда проедались целые состояния, были далеко не единичны. Московская хлебосолка В. П. Оленина большую часть своего имения, около тысячи душ, промотала на обеды и ужины. «Вся Москва, званая и незваная, ездила к ней покушать». У Д. Г. Волчкова «гости пировали постоянно», отчего дом его получил название «поварского собрания». Другой московский хлебосол – граф Ф. А. Толстой также «не жалел ничего на обеды и балы, которые действительно были лучшими в Москве, чему не препятствовала и жена. Зато за вседневным ее обедом совершенно нечего было есть, – свидетельствует Ф. П. Толстой. – У ней я в первый раз увидел, как за обедом, вместо жаркого, подавали жареные в масле соленые огурцы».

Легендарный М. И. Кутузов «во всю свою жизнь... не кушал один: чем больше бывало за столом его людей, тем более было это для него приятно и он был веселее. Таковое гостеприимство было единственною причиною, что он никогда не имел у себя большого богатства, да он и не заботился об этом».

Кухня московского обер-полицмейстера А. С. Шульгина «славилась беспримерной чистотой, а стол изысканными блюдами, за приготовлением которых он сам любил наблюдать. Под конец жизни Шульгин запутался в долгах и разорился... Последние годы он жил близ Арбата, в небольшом домике в три окна. Шульгин в это время сильно опустился, стал пить, и нередко можно было видеть, как бывший обер-полицмейстер, несмотря на чин генерал-майора, в засаленном халате колол на дворе дрова или рубил капусту».

Тайный советник П. И. Юшков, получив в наследство 10 тысяч душ крестьян, два дома в Москве, подмосковную дачу, 40 пудов серебра и брильянтов на 200 тысяч, «прожил все свое состояние на угощение и затеи».

Князь Д. Е. Цицианов, известный «своим хлебосольством и расточительностью, да еще привычкой лгать вроде Мюнхгаузена», «проев» огромное состояние, скончался в бедности. «Будучи очень щедрым и гостеприимным человеком, – запишет П. И. Бартенев со слов А. О. Смирновой-Россет, – он весь прожился, и его на старости лет содержала его прислуга. Он преспокойно уверял своих собеседников, что в Грузии очень выгодно иметь суконную фабрику, так как нет надобности красить пряжу: овцы родятся разноцветными, и при захождении солнца стада этих цветных овец представляют собой прелестную картину».

У московского приятеля Пушкина графа С. П. Потемкина «осталось огромное состояние после отца, но он все прожил самым глупым образом и до самой смерти был под опекой».

«Однажды Потемкин пригласил на обед приехавшего в Москву вел. кн. Михаила Павловича, и, желая принять и угостить его по-царски, он нанял на один день огромный дом Мамонова, совершенно старый и запущенный. Весь его реставрировал, убрал все комнаты. Устроил театр и залу для живых картин…Приглашая вел. кн. только на обед, он приготовил разные сюрпризы!

По окончании обеда просил князя в гостиную кушать кофе, ликер и фрукты. (За принесение которых он, при нас утром, вместо того чтобы дать мужику 20 коп. или стакан водки, имел глупость приказывать подать бутылку шампанского и почти насильно заставлял бедного мужика выпить стакан!».

Подобных примеров можно привести множество. Иностранцев поражала расточительность русских бар. «Один стол буквально пожирает деньги, – пишет в 1803 году из Петербурга граф Жозеф де Местр, – Во всех домах только привозные вина и привозные фрукты. Я ел дыню в шесть рублей, французский паштет за тридцать и английские устрицы по двенадцати рублей сотня. На сих днях, обедая в небольшом обществе, распили бутылку шампанского. "Во сколько оно обошлось вам, княгиня?" – спросил кто-то. "Почти десять франков". Я открыл рот, чтобы сказать: "Дороговатое, однако, питье", – как вдруг моя соседка воскликнула: "Но это же совсем даром!" Я понял, что чуть было не изобразил из себя савояра, и умолк А вот и следствие всего этого: среди колоссальных состояний прочие разоряются; никто не платит долги, благо правосудия нет и в помине».

«Несколько месяцев назад в Петербурге некто М. давал парадный обед, – сообщает в письме М. Вильмот. – Этот обед был настолько роскошен, что*** сказал ему: "Обед, должно быть, влетел вам в копеечку?" – "Вовсе нет, – ответил М., – он мне обошелся всего в 10 гиней (100 рублей)". – "Как так?" – "Да, – сказал, улыбаясь, М., – это стоимость гербовой бумаги, на которой я написал векселя"».

Жить роскошно в первую очередь означало иметь у себя дома изысканный стол. И. М. Муравьев-Апостол, по словам С. В. Скалон, «жил и роскошно, и вместе с тем просто; роскошь его состояла в изящном столе. Он, как отличный гастроном, ничего не жалел для стола своего, за которым чисто и франтовски одетый, дородный испанец maitre d'hotel* [* Метрдотель (фр.)] ловко подносил блюда, предлагая лучшие куски, и объяснял, из чего они состояли».

Изысканные, роскошные обеды назывались в ту пору гастрономическими. Это определение часто встречается в мемуарах прошлого века.

«Дядя С. Н. Бегичев при богатстве своей жены мог бы жить роскошно в Москве, но так как он, подобно другу своему Грибоедову, не любил светских удовольствий, то всю роскошь в его домашнем обиходе составляли гастрономические обеды и дорогие вина, которые так славились, что привлекали в дом его многих приятных собеседников».

Гастрономические блюда не всегда отличались сложностью приготовления. В поваренных книгах и кулинарных пособиях того времени нередко можно встретить такую характеристику: «Блюдо это простое, но вполне гастрономическое».