«Праотцы наши с трудом наедались, а мы всего объедаемся»

И. А. Крылов был не единственным мастером по части обжорства среди литераторов.

Непомерным аппетитом отличался и поэт Ю. А. Нелединский-Мелецкий. «Большой охотник покушать, он не был особенно разборчив в выборе утонченных блюд, но ел много и преимущественно простые русские кушанья, – вспоминал Д. Оболенский. – Удовлетворяя этой слабости, императрица обыкновенно приказывала готовить для него особые блюда. При дворе до сих пор сохранилось предание о щучине, до которой Юрий Александрович был великий охотник.

Вот как он сам описывает свой недельный menu: "Маша повариха точно по мне! Вот чем она меня кормит, и я всякий день жадно наедаюсь:

1) рубцы,

2) голова телячья,

3) язык говяжий,

4) студень из говяжих ног,

5) щи с печенью,

6) гусь с груздями –

вот на всю неделю, а коли съем слишком, то на другой день только два соусника кашицы на крепком бульоне и два хлебца белого"».

Любителем «хорошо покушать» был и Г. Р. Державин.

«Отношения между супругами, – отмечает Я. Грот, – были вообще дружелюбные, но у Гаврилы Романовича были две слабости, дававшие иногда повод к размолвкам; это была, во-первых, его слабость к прекрасному полу, возбуждавшая ревность в Дарье Алексеевне, а во-вторых, его неумеренность в пище. За аппетитом мужа Дарья Алексеевна зорко следила и часто без церемоний конфисковывала у него то или другое кушанье. Однажды она не положила ему рыбы в уху, и раздосадованный этим Гаврила Романович, встав тотчас из-за стола, отправился в кабинет раскладывать пасьянс В доказательство его добродушия рассказывают, что когда после обеда жена, придя к нему с другими домашними, стала уговаривать его не сердиться, то он, совершенно успокоенный, спросил: "За что?" и прибавил, что давно забыл причину неудовольствия».

«Невоздержанность в еде иногда приводила Булгарина к весьма неприятным последствиям, о чем свидетельствуют следующие строки из недатированной записки (по-видимому, 1840-х гг.) А. Н. Гречу: "Любезный Алеша! Не знаю, здоров ли ты после вчерашнего обеда, но я... не выдержал. Обед был просто дурной. Фарши – брррр! Петух был гадко сделан – соус из старой курицы с чахлыми трюфелями! – я страдал всю ночь жестоко, а во сне по уши обкакался. Умора! Ночью должен был мыться – теперь здоров!.."».

От «невоздержанности в пище» приходилось порой страдать и поэту И. И. Дмитриеву. «Я слышал вчера, – пишет А. Я. Булгаков брату, – что боятся за Ив. Ив. Дмитриева: он обедал у Бекетова, объелся икры, попалась хороша, так ложками большими уписывал, сделалось дурно, и вот 9 дней, что не может унять икоту».

Директор императорских театров А. Л. Нарышкин «часто бывает болен объеденьем, – с досадой пишет жене из Москвы балетмейстер И. И. Вальберх, – и оттого мы остаемся в совершенном безведении, когда отсюда выедем... Сегодня назначен был спектакль и отменен за объедением Нарышкина».

Любителей вкусно и плотно поесть было в то время немало. Князь И. А. Гундоров известен был «неугомонностью своего аппетита, которому, однако ж, не всегда расположена служить его натура, несмотря на свою солидность: случается под конец обеда или ужина, что, наложив себе верхом тарелку какого-нибудь кушанья и приготовясь наслаждаться им, он вдруг с глубоким вздохом оттолкнет его от себя с досадою, примолвив: не могу!».

«Я не придерживаюсь никакой диеты, ем, пью, что мне нравится, и во всякие часы», – говорил о себе граф Ю. П. Литта. И несмотря на это до глубокой старости он сохранил бодрость духа и крепкое здоровье.

«Графу Литте было около 70 лет, – читаем в записках Ленца, – но в парике он казался не старше 50-ти. Он был исполинского роста и так же толст, как Лаблаш* [*Лаблаш Луиджи – итальянский певец-бас (1794–1858).], но более подвижен и с ног до головы вельможа» 8. Литта считался большим оригиналом, и о нем ходило множество анекдотов. Рассказывают, что он очень любил мороженое, «истребляя его неимоверное количество», и уже умирающий приказал подать себе тройную порцию. Последними словами его были: «Сальватор отличился на славу в последний раз».

«Бахметев, полный, здоровый и красивый старик, любил и хорошенько поесть, и выпить немного, любил веселую беседу и многое другое. Он хвастался, что во время оно съедал до ста подовых пирожков, и мог, лет около шестидесяти, безнаказанно употребить до дюжины гречневых блинов, потонувших в луже масла; этим опытам я бывал не раз свидетель», – вспоминает А И. Герцен приятеля отца генерала Н. Н. Бахметева.

Долгую жизнь прожил и граф П. А Клейнмихель, несмотря на свою «страстную любовь к еде». «Граф Клейнмихель, которого народ русский прозвал Клеймилиным, подражает Потемкину: адъютанту своему Новосильцеву дал он 30 тысяч серебром на теперешнее свое путешествие по дорогам, за тем, чтобы оный скакал вперед его и всюду заготовлял ему самые роскошные обеды, завтраки, ужины! Граф любит поесть!».

Сохранилось много анекдотов о непомерном аппетите А. И. Тургенева, приятеля А. С. Пушкина. Как говорил В. А. Жуковский, в его желудке помещались «водка, селедка, конфеты, котлеты, клюква, брюква».

«Вместимость желудка его была изумительная, – писал П. А Вяземский. – Однажды, после сытного и сдобного завтрака у церковного старосты Казанского собора, отправляется он на прогулку пешком. Зная, что вообще не был он охотник до пешеходства, кто-то спрашивает его: "Что это вздумалось тебе идти гулять?" "Нельзя не пройтись, – отвечал он, – мне нужно проголодаться до обеда"».

По словам А. Д. Блудовой, Тургенев «глотал все, что находилось под рукою – и хлеб с солью, и бисквиты с вином, и пирожки с супом, и конфекты с говядиной, и фрукты с майонезом без всякого разбора, без всякой последовательности, как попадет, было бы съестное, а после обеда поставят перед ним сухие фрукты, пастилу и т. п., и он опять все ест, между прочим, кедровые орехи целою горстью зараз, потом заснет на диване, и спит и даже храпит под шум разговора и веселого смеха друзей... Мы его прозвали по-французски le gouffre* [* Прорва (фр.)], потому что этою пропастью или омутом мгновенно пожиралось все съестное».

«Живот» – так прозвал В. Ф. Одоевский С А Соболевского за его «гастрономические наклонности», Д. В. Веневитинов добавил: «живот много содержащий и ничего не испускающий».

Дипломат князь П. R Козловский, приятель многих карамзинистов, в том числе и А. С. Пушкина, отличался обжорством и непомерной толщиной. В «Парнасском адрес-календаре...», составленном А. Ф. Воейковым, его фамилия значится под номером 25 с кратким замечанием: «Кн. Козловский, при дополнении календаря объядения»** [** В 1809г.была издана в переводе с французского книга .Г де Рейньера «Прихотник, указующий легчайшие способы иметь наилучший стол, содержащий в себе Календарь объедения и сытной дорожник»].

«В Козловском была еще другая прелесть, сказал бы я, другой талисман, – писал П. А Вяземский, – если бы сравнение это не было слишком мелко и не под рост ему; скажем просто, была особенно притягательная сила, и эта сила (смешно сказать, но оно так) заключалась в его дородстве и неуклюжестве. Толщина, при некоторых условиях, носит на себе какой-то отпечаток добродушия, развязности и какого-то милого неряшества; она внушает доверие и благоприятно располагает к себе. Над толщиною не насмехаешься, а радушно улыбаешься ей. С нею обыкновенно соединяется что-то особенно комическое и располагающее к веселости. Впрочем, я уверен, что в телесном сложении и сложении внутреннем и духовном есть какие-то прирожденные сочувствия и законные соразмерности. Крылов, например, должен был быть именно таким, каким он был, чтобы написать многие свои басни».

Несмотря на то, что чревоугодие всегда осуждалось церковью, многие священнослужители, как свидетельствуют современники, страдали этим пороком. Н. С. Маевский приводит в «Семейных воспоминаниях» рассказ буфетчика Фадеича об архиерее Иеринее, который был частым гостем в доме деда мемуариста:

«Раз подал он архиерею какое-то скоромное кушанье, но опомнился и думает: "Как же, мол, архиерея-то оскоромить?" Ириней взялся уже за кусок, а Фадеич шепчет ему: "Скоромное, Ваше преосвященство". Гость с сердцем оттолкнул блюдо, крикнув: "Коли скоромное, так зачем, дурак, и подаешь!"... В другой раз он был поумнее: когда принесли ему с кухни блюдо с поросенком, он подал его прямо Иринею без всяких объяснений; за столом никого чужих не было, все свои, интимные. Иериней ласково взглянул на Фадеича, перекрестил блюдо большим крестом, сказав: "Сие порося да обратится в карася" и, не дождавшись превращения, принялся есть с таким аппетитом, что и у других слюнки потекли».

В то время было распространено мнение о пользе обильного питья после сытной еды: «...после жестокого объедения для сварения желудка надобно было много пить».

Печальные последствия этой «методы» испытал на себе и герой романа Е. П. Гуляева «Человек с высшим взглядом, или Как выдти в люди», который, почувствовав недомогание после сытного обеда, позвал доктора.

«Когда ко мне явился Иппократ* [*Иппократ (Гиппократ) – древнегреческий врач (ок. 460–370 до н. э.); здесь: врач.], я предварил его наперед, чтоб он не мучил меня микстурами. "О, я далек от всех микстур, – отвечал он. – Если вы не любите лекарств, вам лучше всего лечиться по методе грефенбергского доктора Присница простою водою!.. Испытайте эту методу: она вам верно понравится! Я лечу ею только из славы!"

Я согласился. Эскулап* [* Эскулап (греч. Аскпепий) – бог врачевания; здесь: врач.] приказал подать несколько графинов воды и уселся подле меня следовать за ходом своего лечения. Он взял мою руку и стал прислушиваться к пульсу. "Начинайте пить! – говорил он. – Это очень приятно, очень здорово!"

Я принялся проглатывать воду, один, другой, третий, четвертый стакан... Боже мой! Я потерял им счет. Эскулап заставлял меня пить без отдыха, без размышления. Я не взвидел света. В голове моей еще бушевало шампанское, а тут должно было пить воду.

– Чувствуете ли вы, – спрашивал меня доктор, – как выступает пот на вашем лице? Вместе с потом выйдут из вас все вредные испарения и вы – спасены. Пейте теперь другой графин!

– Неужели, – вскричал я в отчаянии, – неужели мне должно опорожнить все эти графины?

– Необходимо: это такая метода; она и приятна, и действенна!

Мне предстояло ужасное поприще. Я был самый несчастнейший пациент в ту минуту. Кровь моя стремилась в голову. Дрожь пробегала по всему телу и в то же время я задыхался от жара. Как будто нечистая сила давила мне горло и желудок... Доктор Санградо, лечивший все болезни кровопусканием или теплою водою, мне казался добрее. "Довольно! – сказал мой тиран, когда я осушил второй графин. – Теперь вы ступайте в самом покойном положении гулять, два часа без остановки, куда хотите, только не на Невский проспект; идите прямо, не развлекайтесь ничем, не думайте ни о чем и, главное, забудьте, что вы нездоровы!"

– Помилуйте, доктор! Я не в силах раздвигать ноги!

– "Тем лучше, отправляйтесь сию же минуту и сделайте пять верст пешком; потом, придя домой, выпейте последний графин!"

– Третий! – проговорил я с ужасом. – Вы меня уморите...

– Я вам сказал, что я лечу из славы; значит – вам нечего опасаться!

Приказав кучеру следовать за мною в коляске, на расстоянии десяти шагов, я отправился гулять... Можете представить, какую странную фигуру я разыгрывал, по наставлению гидропата, проходя по Большой Морской! Я был уверен, что вся Морская смотрела на меня, как на морское чудовище: внутри меня бушевало целое море – воды! Ни жив ни мертв, выпучив глаза, как пред лицом смерти, я медленно подвигался вперед, ничего не видя пред собою, кроме неумолимого моего эскулапа. Наконец все силы меня оставили... я упал без чувств...».

Помещики «для пищеваренья после обеда затягивали хором русские песни» 18, а кому после обильной еды предстояла дорога – «затягивали пояса», чтобы «поберечь желудки».

«…Я вовсе не гастроном; у меня прескверный желудок, – говорит княжне Мери Печорин в романе М. Ю. Лермонтова "Герой нашего времени". – Но музыка после обеда усыпляет, а спать после обеда здорово; следовательно, я люблю музыку в медицинском отношении».

Постоянно появлялись новые «теории» о том, что способствует или, напротив, вредит «сварению желудка». В. Г. Короленко вспоминает: «Однажды я сидел в гостиной с какой-то книжкой, а отец в мягком кресле, читал "Сын отечества". Дело, вероятно, было после обеда, потому что отец был в халате и в туфлях. Он прочел в какой-то новой книжке, что после обеда спать вредно, и насиловал себя, стараясь отвыкнуть; но порой преступный сон все-таки захватывал его внезапно в кресле».

«Смех всего полезнее на свете и удивительно как помогает сварению желудка...» – писал Д. В. Дашков П. А. Вяземскому.

Одни, действительно, щеголяли непомерным обжорством, у других оно было только на словах. «Рылеев, как жаль, как и многие тогда, сам на себя наклепывал! Все из того, чтобы как-нибудь да выплеснуть – выказаться из садка! Совсем он не был обжора, а пишет к Булгарину: "Я обжираюсь и проч.!" Это, тогдашняя черта, водилось и за Пушкиным. Придет, бывало, в собрание, в общество и расшатывается. "Что вы, Александр Сергеевич!" – "Да вот выпил двенадцать стаканов пуншу!" – А все вздор, и одного не допил! А это все для того, чтоб выдвинуться из томящей монотонии и глухой обыденности и хоть чем-нибудь да проявить свое существование».

Желанием «выдвинуться из томящей монотонии» обеденного ритуала можно объяснить далеко не безобидные выходки нарушителей застольного этикета. Об одном из них, Д. М. Кологривове, рассказывает В. А. Соллогуб: «Кологривов был приглашен на большой обед. В то время, как садились за стол, из-под одного дипломата выдернули стул. Дипломат растянулся, но тотчас вскочил на ноги и громко провозгласил:

– Я надеюсь, что негодяй, позволивший со мною дерзость, объявит свое имя.

На эти слова ответа не воспоследовало. Впрочем, ответ был немыслим и по званию обиженного, и по непростительному свойству поступка».

«Взыскательным гастрономом» называет П. А. Вяземский Г. А. Римского-Корсакова. Он был неумолим, когда в Английском клубе подавали неудачно приготовленное, по его мнению, блюдо. И в то же время «взыскательный гастроном» мог позволить себе за столом, в том же Английском клубе, «подать повод к большой неприятности». Об этом рассказывает Н. А. Тучкова-Огарева: «Иногда на Григория Александровича находила потребность учинить какую-нибудь чисто школьническую шалость. Однажды в Москве в Английском клубе, за обедом, он сказал сидевшему вправо от него приятелю:

– Бьюсь об заклад, что у моего соседа слева фальшивые икры* [* В то время носили шелковые чулки и подкладывали подушки, когда собственные икры были тонки. (Прим.Н.А. Тучковой-Огаревой)]; он такой сухой, не может быть, чтобы у него были круглые икры; погодите, я уверюсь в этом.

С этими словами он нагнулся, как будто что-то поднимая, и воткнул вилку в икру соседа. После обеда тот встал и, ничего не подозревая, преспокойно прохаживался с вилкою в ноге. Корсаков указал на это своему приятелю, и оба они много смеялись. Эта шутка могла бы также подать повод к большой неприятности, но, к счастию, один из служителей клуба ловко выдернул вилку из ноги господина, не успевшего заметить эту проказу».

Нередко нарушителем застольного этикета оказывался граф Ф. А. Остерман-Толстой, «человек замечательного ума и образования». Однако не «оковы этикета» определяли его странное поведение, а «необыкновенная рассеянность»: «...за обедом плевал в тарелку своего соседа или чесал у него ногу, принимая ее за свою собственную; подбирал к себе края белого платья сидевших возле него дам, воображая, что поднимает свою салфетку..».