Иррациональные верования

В литературных салонах того времени культивировались таинственные, страшные рассказы. «Рассказывали множество историй о мертвецах. Читали "Цыган"», — записывает в дневнике (29 января 1825 г.) поэт И. И. Козлов. «Сегодня наш разговор вращался на рассказах о привидениях, выходцах с того света и сверхъестественных явлениях», — читаем в дневнике М. А. Корфа за 1820 год. «…Говорили о предчувствиях, видениях и проч. Веневитинов рассказывал о суеверии Пушкина» — это дневниковое свидетельство принадлежит М. П. Погодину (11 сентября 1826 г.). Любопытно, что все эти записи сделаны в 20-е годы.

Переписка братьев Булгаковых, столичных почт-директоров, друживших со многими знаменитыми литераторами, — богатейший материал для изучения «иррациональных верований» русского дворянства пушкинской поры. Однако нельзя не заметить легкой иронии, которая сквозит в их письмах, когда речь заходит о распространенных в обществе приметах и суевериях. Приведем, к примеру, письмо А. Я. Булгакова к брату, сообщавшего о свадьбе графа А. Ф. Ростопчина и Е. П. Сушковой в мае 1833 года: «Вчера была свадьба Ростопчина. В церкви такое было множество народу, что дышать мы не могли. Дело шло к церемонии, когда жених вдруг вспомнил, что забыл кольца дома: когда уже посылать! Но я дал ему свое обручальное кольцо, да князь Масальский старик свое…» Другой бы корреспондент непременно заметил, что это «дурное предзнаменование», но А. Я. Булгаков делает неожиданное заключение: «…стало быть, не Андрюша и Додо, а Масальский и я обвенчались».

Иронический тон присутствует и в повествованиях мемуаристов. Как пишет П. П. Семенов-Тян-Шанский, в середине 30-х годов XIX века в Москве «упорно ходил слух о предстоявшем светопреставлении и страшном суде, который приурочивали даже к определенному числу. Возникали споры старушек Павловых между собою и с другими дамами, возбуждавшими вопрос о том, в один ли день будет совершаться страшный суд или будет длиться несколько дней кряду. Спорящие соглашались в том, что в один день совершить суд не только над живыми людьми, но еще и над мертвыми совершенно невозможно; еще менее возможно, чтобы господ и холопов могли судить в один и тот же день, тем более, что и грехи-то у них разные. Не соглашались только в том, кого будут раньше судить: господ или холопов. Вопрос остановился на том, что тетушки даже собрались ехать к митрополиту за разъяснениями».

Тема Страшного суда действительно волновала публику того времени. В обществе царила паника и по поводу вероятности «быть захороненным заживо». «Книги и журнальные статьи конца XVIII и начала XIX века пестрят примерами погребения мнимоумерших, находившихся в глубоком обмороке или в летаргическом сне».

Произведения с подобными сюжетами становятся мишенью для язвительных замечаний критиков. Несколько остроумных рецензий приводится в главе, посвященной «мнимой смерти».

Юмор в изложении «таинственных историй» и суеверий как в мемуарной, так и в художественной литературе может стать темой отдельного исследования. Сатирический рассказ первой трети XIX века отличается по тону от подобных произведений века Просвещения, подвергавшего осмеянию всякого рода предсказания и приметы. Читатели могут убедиться в этом, прочитав два рассказа («Приметы»; «Предрассудки, или Что встарь, то и ныне») из периодических изданий, помещенные в последней главе книги.