«Когда какое-нибудь предзнаменование угрожало несчастием, мы трепетали от ожидания…»

Как скоро снег сошел, мы поехали все вместе поклониться могилам бабушки и Надежды Васильевны, похороненной с ней рядом.

Явился на кладбище священник, давно уже знакомый со всем семейством, и моя тетка попросила его, по обыкновению, отслужить панихиду. Мы вошли в церковь, и служба началась. Вдруг священник, поминая усопших, назвал «боярыню Марию и девицу Веру». Во второй раз он повторил ту же ошибку. Тогда я подошла и заметила ему вполголоса, что он сбивается в именах. «Вам это послышалось, — сказал он, — как мне их не знать» и в третий раз громко произнес: «упокой, господи, души усопших раб твоих, боярыни Марии и девицы Веры». Мы невольно переглянулись, но Вера Васильевна продолжала молиться, не оборачивая головы и как будто ничего не замечая.

Это обстоятельство, неоспоримо ничтожное, если на него взглянуть серьезно, очень, однако, смутило нас, и мы возвратились домой в глубоком безмолвии.

Дня через два Вера Васильевна позвала меня в свою комнату и затворила за мной дверь.

— Послушай, Катя, — сказала она, — я чувствую, что недолго наживу. Здоровье мое слабеет, и намедни меня уже отпели на панихиде… Я хочу писать свою духовную…

* * *

…Священник во время обедни, на ектений, ошибся и вместо того, чтобы помолиться «о здравии» княгини Кочубей, он помянул ее «за упокой». Она, разумеется, как всегда, находилась в церкви, и можно себе представить, какое неприятное впечатление эта ошибка произвела на женщину уже старую и необыкновенно чванную. Что же касается Строганова, то он просто рассвирепел. Едва обедня кончилась, он вбежал в алтарь и бросился на священника; этот обмер от страха и выбежал в боковую дверь вон из церкви; Строганов схватил стоявшую в углу трость священника и бросился его догонять. Никогда мне не забыть, как священник, подбирая рукой полы своей добротной шелковой рясы, отчаянно перескакивал клумбы и плетни, а за ним Строганов в генеральском мундире гнался, потрясая тростью и приговаривая: «Не уйдешь, такой-сякой, не уйдешь».

* * *

…мать Дельвига узнала о его смерти из «Северной пчелы». Она надеялась, что в этом извещении говорилось не об ее сыне, основываясь на том, что в извещении Дельвиг был назван надворным советником, а его семейство не знало о производстве его в этот чин. Она полагала, что умер кто-либо другой, хотя в извещении Дельвиг был назван известным нашим поэтом. Тогда не было ни железных дорог, ни телеграфов, и потому известие о смерти Дельвига могло быть получено в деревне Чернского уезда Тульской губернии, где жила его мать, гораздо позже 17 января, дня его именин. В этот день в церкви ошибкою поминали не за здравие, а за упокой души барона Антона, что сильно встревожило мать и сестер Дельвига, от которых я это слышал. Я не упомянул бы об этой легко объясняемой ошибке, если бы в жизни Дельвига не происходило постоянно многого кажущегося чудным.

* * *

На деревне стояла церковь, построенная еще отцом Льва Николаевича — Николаем Ильичом Толстым, — желто-белая, в классическом, дворянском вкусе. С этой церковью связано было воспоминание о смерти Николая Ильича. Именно, во время освящения сорвалось паникадило и, падая, немного ушибло голову Николаю Ильичу. «Ну вот, теперь я умру», — сказал он. И, действительно, в том же году умер.

* * *

Когда ему было 23 года, а ей 18, они были обвенчаны 2 ноября 1848 года. Это было в деревне, и они, как молодые, на Святки поехали в уездный город Устюжну. 2 января 1849 года, ровно через два месяца, был у кого-то бал, и молодой, сказав жене, чтобы она одевалась, поехал купить себе перчатки. Вар. Алекс. оделась в венчальное платье, на шею надела нитку жемчуга и стала с нетерпением ожидать мужа. 8,9,10 часов, а Александра нет. Она начала сильно беспокоиться и велела горничной разузнать, не случилось ли чего-нибудь. Горничная также долго не приходила, наконец, услышав внизу шум, Вар. Алекс, отворила дверь, в это время нитка жемчуга разорвалась и покатилась по полу, а есть примета (если кто им верит), что просыпавшийся жемчуг означает слезы. У ней сильно забилось сердце, и она начала спрашивать, отчего такой шум внизу, и от нее более не могли скрыть, что ее мужа принесли мертвого.

* * *

Недолго, однако, мы наслаждались присутствием Александры Григорьевны (Муравьевой. — Е. Л.) между нами. Во цвете лет она нас покинула… По каким-то семейным преданиям, она боялась пожаров и считала это предвещанием недобрым. Во время продолжительной ее болезни у них загорелась баня. Пожар был потушен, но впечатление осталось. Потом в ее комнате загорелся абажур на свечке, тут она окружающим сказала: «Видно, скоро конец». За несколько дней до кончины она узнала, что Н. Д. Фонвизина родила сына, и с сердечным чувством воскликнула: «Я знаю дом, где теперь радуются, но есть дом, где скоро будут плакать!» Так и сбылось. В одном только покойница ошиблась: плакал не один дом, а все друзья, которые любили и уважали ее. (Из письма И. И. Пущина Н. Г. Долгорукой. 1854 г.)

* * *

Сестра вздумала играть в карты; брат тогда поставил мне стул подле Е. К. Поиграв несколько, сестре вздумалось печатать письма. На столе стояли две зажженные свечи, а сестра для большого удобства зажгла еще свечку в маленьком подсвечнике. Е. К. заметила сестре, что нехорошо, когда горят три свечи на столе; не обратив внимания на это предостережение, сестра продолжала печатать и не потушила третьей свечки. Недели за две перед тем гостила у Софьи Петровны одна знакомая; когда она для меня гадала в карты, всегда ложились все пики, так что она, наконец, стала прятать их от меня. На другой день после свидания с братом у сестры ему сделалось хуже, а на третий день он скончался от воспаления кишок, перешедшего в антонов огонь. Кончина брата поразила и огорчила меня несказанно. Взявши 28-дневный отпуск, в сентябре я отправился к матушке в деревню с сестрою Марьею Ивановною и дядею Иваном Андреевичем. Во время пребывания в Новоспасском я прихварывал, что впоследствии повторялось всякий раз, когда я бывал в деревне.

Накануне моего отъезда из Новоспасского зять мой Яков Михайлович Соболевский выразился, не помню по какому поводу, о неверности жены моей таким положительным образом, что меня взорвало, и я тут же сказал ему, если так, то я брошу жену, в чем он усомнился. Все время обратного пути я был в лихорадочном состоянии. Оскорбленное самолюбие, досада, гнев попеременно мучили меня.

* * *

Четыре свечи освещают вашу комнату: неосторожный слуга выносит одну из них. Вы остаетесь пять, шесть минут с тремя свечами: не знаю, что может случиться с вами, но люди опытные будут опасаться за вашу участь…

Я не поверял на опыте опасности сидеть в комнате с тремя зажженными свечами, потому что в моем кабинете большею частию горят только две свечи. Но я не сомневаюсь, что весьма страшно сидеть при свете трех свечей; вспомните, что в Тартаре три Парки, трое судей, три фурии и Цербер трехглавый: очевидно, что три свечи — символ этой роковой тройственности. При трех свечах вам угрожают смертию три Парки, грозным приговором трое судей, страшным лаем трехзевный Цербер, ужасною карою три фурии: после этого посудите сами, как же не смотреть за слугами, которые так часто имеют неосторожность оставлять вас в комнате, освещенной тремя свечами.

* * *

За несколько дней до нашей свадьбы Любушка поехала со своей горничной на Смоленское кладбище отслужить панихиду по своей матери, похороненной там. Подъезжая к кладбищу, — как она мне после говорила, — она сильно испугалась «мертвой головы» над воротами, так что ей сделалось дурно, и она сошла с дрожек. Впоследствии, когда я часто начал посещать это грустное место, я припомнил ее испуг, но не видал над воротами никакой мертвой головы. На этом месте был образ Смоленской Божьей Матери (Одигитрии); заменил ли этот образ прежнюю эмблему или это была грустная игра воображения, — я до сих пор не могу дать себе отчета.

* * *

Предание говорит, что незадолго до смерти Богачева случилось довольно странное происшествие. По случаю какого-то праздника у Богачева был бал, а в саду иллюминация. Когда гости толпой пошли по главной аллее сада смотреть освещение и дошли до находившейся в конце аллеи каменной беседки, то вдруг на крыльце последней появился огромный черный человек с оскаленными зубами. Все, конечно, в испуге бросились назад и сообщили об этом Богачеву. Говорят, что Богачев, услыхав это, страшно побледнел и сказал: «это смерть моя приходила за мной!» И действительно, немного времени спустя Богачев умер.

* * *

Он (А. С. Пушкин. — Е. Л.)… терпеть не мог подавать и принимать от знакомых руку, в особенности левую, через порог, не выносил ни числа тринадцати за столом, ни просыпанной невзначай на стол соли, ни подачи ему за столом ножа. Почешется у него правый глаз — ожидает он в течение суток неприятностей.

* * *

Но о чем же гадала Глаша? Она и сама не знала. Все это она делала так, по привычке, чтоб что-нибудь делать, чтоб как-нибудь убить время. Все обычаи и предрассудки кормилицы, няни, маменьки, папеньки и Феклуши вкоренились в ней незаметно. Она боялась увидеть новый месяц с левой стороны; она никогда не вставала левой ногой с постели; она вздрагивала от испуга, если просыпала нечаянно за столом солонку, и если в комнате горело три свечи, она непременно тушила третью.

* * *

Никогда суеверие не играет такой сильной роли, как во время погребальных обрядов. Например, шьют покойнику саван или покойнице платье, чепчик и проч.: следует шить на живую нитку, не закрепляя ее узлом, иголку надо держать от себя, а не к себе, как обыкновенно это делается; все обрезки и кусочки надо собрать и непременно положить в гроб, чтобы ни ниточки после него не осталось. Гробовщик ошибся в мерке, и если тот ларчик, «где ни встать, ни сесть», удлинен, надо ждать нового покойника в дому. Внесли готовый гроб в комнату с крышей, не оставив ее в сенях, — дурная примета: готовится близкий кандидат. Если у покойника не плотно закрылись глаза, значит он выглядывает — кого бы еще прихватить за собою, — и для этого кладут на глаза два пятака, как будто этими пятаками можно отвратить предопределение судьбы.

…если случаются похороны в понедельник, так в той семье скоро будет новый покойник.

* * *

— Коли зеркало лопнуло — кончено дело. Тут уж, брат, как ни вертись — от смерти не отвертишься. А тебе все ничего… Ты, пожалуй, скажешь, и это ничего, что намедни ко мне воробей в кабинет залетел?.. По-твоему, и это ничего, что на прошлой неделе нас ужинать село тринадцать?..

— Великий грех суевериям предаваться, — говорил архимандрит.

* * *

Валечка (В. Ф. Нувель. — Е. Л.) очень огорчен смертью Сергея Павловича (Дягилева. — Е. Л.)… Валечка рассказывал, что он был очень суеверен, и летом в Лондоне произошел такой случай: он был в уборной Лифаря что ли, и вдруг упало зеркало и разбилось вдребезги; осколки собрали и поехали бросить в Темзу для отвращения опасности. Но вот это не помогло. А Валечка рассказывает, что при своем последнем свидании с ним, когда Сергей Павлович прощался с ним и спросил: «Ну, когда же мы с тобой увидимся», — Валечка полушутя ответил ему: «Никогда» (он так ответил, потому что устал от зимнего сезона, хотел отдохнуть и вот так ответил! Оказалось, впопад!). (Из письма К. А. Сомова А. А. Михайловой. Париж. 10 сентября 1929 г.)