«Помоги Бог благополучно совершить путь. Все предосторожности приняты»

Понедельник  считается несчастным днем для выезда в путь.

* * *

Туркул был отъявленный противник суеверия… И что ж? Такой человек, как он, имел сильный предрассудок, тщательно скрываемый, который однако ж чиновники его разгадали; он боялся пускаться в дорогу в понедельник. Когда государем, ехавшим в Варшаву, назначен был министру для прибытия туда же такой день, что по расчету времени ему нужно было выехать из Петербурга в роковой день, он медлил так, чтобы сесть в экипаж после полуночи. Мы разгадали это потому, что он довольно неискусно хитрил; вечером в понедельник, когда все было готово к отъезду, выдумывал разные дела, заставлял нас писать бумаги, вовсе не спешные, к его подписанию, переправлял их без надобности, давал по нескольку раз переписывать и все это для того, чтобы дотянуть время до полуночи. Когда же час этот пробил, то хотя бумаги не были готовы, приказывал их прислать к нему в Варшаву, а сам прощался и уезжал.

Надо же, чтобы случай оправдал эти суеверные опасения. В последний раз, отправляясь в путь, он отступил от своего правила и уехал в понедельник вечером. В дороге он тяжко заболел своим хроническим недугом и, привезенный в Варшаву в отчаянном положении, чрез несколько дней умер.

* * *

И доктор Арендт советует мне подкрепить ногу свою морскими банями, и министр отпускает меня недели на три, и Василий Перовский дает мне коляску, и я еду, хотелось бы завтра встретить свой 39-й год, то есть, прошу не ошибиться, свои 38 лет на большой дороге, хотелось бы, по крайней мере, послезавтра, в воскресенье, хотя 13-е число не так-то благоприятно, но не удастся все к отъезду изготовить. Там понедельник, тут и думать нечего ехать: придется отложить свою поездку до 15-го. (Из письма П. А Вяземского жене. 11 июля 1830 г.)

* * *

Говорят, Государь Николай Павлович считал понедельник днем тяжелым и никогда не выезжал в дорогу по понедельникам, а обыкновенно в воскресенье после литургии.

* * *

По желанию матери, обычай сиденья и молитвы перед дорогой был соблюден.

* * *

Мне было тринадцать лет, когда меня решили отдать в благородный пансион. День отъезда моего из дома останется незабвенным в моей жизни. Карета уже была заложена и стояла у крыльца… Дедушка, как будто не замечая никого, прямо подошел ко мне, обнял меня, крепко поцеловал, перекрестил и произнес: «Господь с тобою! Учись прилежно, этим ты утешишь свою мать и меня… В субботу я сам за тобой приеду…» И он еще раз поцеловал и перекрестил меня. Все на минуту присели и потом поднялись.

* * *

Наконец, настал благословенный 1825 год. Дядя Ильин вызвал меня в Петербург. Ужасно холодно и натянуто было мое прощание с отцом. Выходя из ворот, лошади каким-то странным образом попятились. Никифор тотчас же заметил: «Это значит, что он не воротится назад!» Говорите же теперь против народных поверий! Маменька провожала меня до Олишевки, где жил дядя Шрамченко. С горькими слезами я простился с нею и, разумеется, навсегда!

* * *

Во время квартирования в Любомле со мною много случалось приятного и неприятного и между прочим впал было паки в суеверие по одному случаю. Генералу, у которого я уже постоянно правил должность бригадного адъютанта, предписано было осмотреть бригады его полка: Екатеринославский кирасирский, Александрийский гусарский и татарский уланский и сверх того полк казачий Попова 9-го и роту артиллерии полковника Глухова, которая квартировала в Кобране. По исполнении сего, возвращаясь из Кобрана к своему полку в Любомль, остановились в одном местечке кормить все, что есть хотело. Из сего местечка выезжая по узкому и долгому переулку, встретили весь штат церкви, возвращающийся с кладбища, погребши умершего или умерших. Проехав сей переулок, должно было ехать версты три или четыре по самой неисправной гребле (плотине), хотя и поневоле ехали мы по ней очень тихо, но за всем тем у нас сперва лопнула ось под кухнею, потом испортилось переднее колесо у кареты, что заставило меня выйти из коляски, в которую сел генерал с супругою, и остаться для распоряжения поправкою испортившегося. Не отъехали они и версты, как переломилась ось у брички, в которой ехали две девушки. Итак: из четырех запряжек одна только коляска вытерпела ужасные между остатками леса выбои, послужила доехать генералу с супругою и девушкам до первой деревни, которая довольно далеко отстояла от сокрушительной плотины, и они приехали в нее довольно поздно, а я, исправя поврежденное, прибыл туда уже по восходе солнца, ибо и после плотины ехал довольно большую дистанцию лесом, по пнистой и кореньями перепутанной дороге. Этот-то случай заставил меня перебрать все слышанные встречи с духовными и приключения, по них последовавшие, потом не удивлялся уже тому, из чего распространилось общее мнение, что встреча с духовною особою предвещает неприятности, во избежание коих ворочаются назад и другие средства употребляют. И я, грешный, даже теперь имею слабость, хоть не ворочаюсь при таковых встречах, но всегда вспоминаю бывшее со мною и опасаюсь еще новой неприятности, особенно после подтверждения сего неосновательного мнения одним, уже в 1824 году случаем. Того года 23 апреля поехал я из деревни в город на именины к учителю гимназии и первая встреча на дороге была с каким-то священником или диаконом, а может быть, то был и дьячок или пономарь, но только твердо знаю, что церковного штата. Я мысленно просил у него благословения, плевал в зад ему сквозь кулак и как у меня не случилось тогда ни булавки, ни иголки или чего-либо другого ему вслед кинуть, то я, прорвав у шинели тафту и вырвав клок ваты, бросил ему вслед. Казалось, все исполнил, покойно приехал к имениннику, весело провел между гостями его время и забыл про встречу. После обеда выпросился я у именинника на базар с тем, чтобы, купивши огородных семян, возвратиться к нему. Лишь только, остановясь против семянниц, сошел я с дрожек, вдруг несется с горы тройка в телеге без кучера и прямо на мои дрожки; коренная ударила грудью в заднюю рессору, перешибла все листы оной и от сего же удара на круги передней оси дерево раскрошилось, а железо изогнулось, весь переплет передка с рессорами подался вперед оси… рессорою щелкануло коренную мою лошадь, она, испугавшись, понесла, пристяжная еще пуще; кучер мой, которого еще ударом тройки кинуло на зад коренной моей лошади, упал, запутался ногою в вожжи и тащился на них почти полверсты по мостовой, о которую избил бока, особенно голову, и если бы не случился по счастью тут лекарь, который, взявши вольного цирюльника, приказал на том же месте пустить ему кровь, то я неминуемо бы простился на век с моим кучером; притом и коренная лошадь об насунувшиеся к ней рессоры, скакавши, жестоко избила себе задние ноги, так что ее несколько времени должно было лечить. Теперь осуждайте мою слабость, что я, повстречавшись с кем-либо из служителей церкви, как будто жду чего неприятного. Сам чувствую, что в сем заблуждаюсь, но сии жестокие два приключения не позволяют истребить мысли сей.

* * *

При встречах с священниками он (А. А. Дельвиг. — Е. Л.) не пропускал случая, чтобы не плюнуть им вслед. Протоиерей Павский, бывший законоучителем в лицее, а в это время законоучителем наследника, нынешнего государя, был очень любим и уважаем Дельвигом. Когда они встречались, то Павский говаривал Дельвигу: «Плюнь, отплюйся же, Антон, а после поговорим».

* * *

Лет шестьдесят тому назад всему Петербургу был известен своими эксцентрическими странностями и своим служебным педантизмом, превосходившим самый педантизм известного графа Аракчеева, генерал Н. И. Д[емид]ов, бывший начальником всех кадетских корпусов. Одно из главных его чудачеств, на котором он был помешан до смешного, было то, что он вылитый портрет императора Наполеона I; некоторое сходство он имел с этим государем, но не до того поразительное, как полагал. Кроме этого, он был суеверен до невозможного. У всех его дверей были прибиты найденные им подковы, как знак благополучия. В его спальне сидел в клетке петух для отогнания домового. К числу других его предрассудков принадлежал в особенности тот нелепый русский предрассудок, который считает встречу со священником самым несчастным предзнаменованием. Хорошо знавшие этого генерала люди рассказывали, что неоднократно, выехав со двора и увидев из окна кареты переходившего ему дорогу священника, он выскакивал из экипажа, испрашивал у батюшки с почтительнейшим видом благословение, а затем убедительнейше упрашивал его сесть в его карету. Как только священник исполнял его желание, Д[емид]ов приказывал кучеру скорее ехать домой. Приехав к себе, он учтиво высаживал священника из экипажа, вводил его в комнату с одной дверью, после чего, делая вид, что ему нужно отдать какое-нибудь домашнее приказание, быстро выходил из комнаты и столь же быстро запирал дверь на ключ, который брал в карман, и, уверенный в том, что этот священник уже не перейдет ему дорогу, сам быстро уезжал туда, куда призывали его дела. Такие похищения духовных лиц долго подавали повод к весьма странным недоразумениям. Затем уже местное духовенство (генерал жил на Васильевском острове) и причты, завидев высокую карету четверкою цугом с двумя лакеями в военных ливреях на запятках, «навостривали лыжи» и быстро утекали, чтобы не попасть на несколько часов под ключ его высокопревосходительства.

* * *

А[лександр] Сергеевич был очень дружен с Иван Ивановичем Пущиным, с которым вместе в один год вышли из Царскосельского лицея… Однажды он (А. С. Пушкин. — Е. Л.) получает от Пущина из Москвы письмо, в котором сей последний извещает Пушкина, что едет в Петербург и очень бы желал увидеться там с Александром Сергеевичем. Недолго думая, пылкий поэт мигом собрался и поскакал в столицу. Недалеко от Михайловского, при самом почти выезде, попался ему на дороге поп, и Пушкин, будучи суеверен, сказал при сем: «Не будет добра!» — [и] вернулся в свой мирный уединенный уголок. Это было в 1825 году, и Провидению угодно было осенить своим покровом нашего поэта. Он был спасен!

* * *

Мать моя (Н. Н. Пушкина-Ланская. — Е. Л.) позаимствовала от него (А. С. Пушкина. — Е. Л.) очень много дурных примет, и при всей своей набожности всегда испытывала неприятное чувство, встречая на улице или в пути священника.

* * *

Заяц перебежит дорогу означает предвестие неизбежного несчастия…

* * *

Осень и зиму 1825 года мы мирно жили у себя в Тригорском. Пушкин, по обыкновению, бывал у нас почти каждый день…

Вот однажды, под вечер, зимой — сидели мы все в зале, чуть ли не за чаем. Пушкин стоял у этой самой печки. Вдруг матушке докладывают, что приехал Арсений. У нас был, изволите видеть, человек Арсений — повар. Обыкновенно, каждую зиму посылали мы его с яблоками в Петербург; там эти яблоки и разную деревенскую провизию Арсений продавал и на вырученные деньги покупал сахар, чай, вино и т. п. нужные для деревни запасы. На этот раз он явился назад совершенно неожиданно: яблоки продал и деньги привез, ничего на них не купив. Оказалось, что он в переполохе, приехал даже на почтовых. Что за оказия! Стали расспрашивать — Арсений рассказал, что в Петербурге бунт, что он страшно перепугался, всюду разъезды и караулы, насилу выбрался за заставу, нанял почтовых и поспешил в деревню.

Пушкин, услыша рассказ Арсения, страшно побледнел. В этот вечер он был очень скучен, говорил кое-что о существовании тайного общества, но что именно — не помню.

На другой день — слышим, Пушкин быстро собрался в дорогу и поехал; но, доехав до погоста Врева, вернулся назад. Гораздо позднее мы узнали, что он отправился было в Петербург, но на пути заяц три раза перебегал ему дорогу, а при самом выезде из Михайловского Пушкину попалось навстречу духовное лицо. И кучер, и сам барин сочли это дурным предзнаменованием, Пушкин отложил свою поездку в Петербург, а между тем подоспело известие о начавшихся в столице арестах, что окончательно отбило в нем желание ехать туда.

* * *

Известие о кончине Императора Александра Павловича и о происходивших вследствие оной колебаниях по вопросу о престолонаследии дошло до Михайловского около 10 декабря. Пушкину давно хотелось увидаться с его петербургскими приятелями. Рассчитывая, что при таких важных обстоятельствах не обратят строгого внимания на его непослушание, он решился отправиться туда; но как быть? В гостинице остановиться нельзя — потребуют паспорта; у великосветских друзей тоже опасно — огласится тайный приезд ссыльного. Он положил заехать сперва на квартиру к Рылееву, который вел жизнь не светскую, и от него запастись сведениями. Итак, Пушкин приказывает готовить повозку, а слуге собираться с ним в Питер; сам же едет проститься с Тригорскими соседками. Но вот, на пути в Тригорское, заяц перебегает через дорогу; на возвратном пути из Тригорского в Михайловское — еще заяц! Пушкин в досаде приезжает домой; ему докладывают, что слуга, назначенный с ним ехать, заболел вдруг белою горячкой. Распоряжение поручается другому. Наконец повозка заложена, трогаются от подъезда. Глядь — в воротах встречается священник, который шел проститься с отъезжающим барином. Всех этих встреч — не под силу суеверному Пушкину; он возвращается от ворот домой и остается у себя в деревне.

* * *

Пушкин, я думаю, был иногда и в некоторых отношениях суеверен; он говаривал о приметах, которые никогда его не обманывали, и, угадывая глубоким чувством какую-то таинственную, непостижимую для ума связь между разнородными предметами и явлениями, в коих, по-видимому, нет ничего общего, уважал тысячелетнее предание народа, доискивался и в нем смыслу, будучи убежден, что смысл в нем есть и быть должен, если не всегда легко его разгадать.

Всем близким к нему известно странное происшествие, которое спасло его от неминуемой большой беды. Пушкин жил в 1825 году в псковской деревне, и ему запрещено было из нее выезжать. Вдруг доходят до него темные и несвязные слухи о кончине императора, потом об отречении от престола цесаревича; подобные события проникают молнией сердца каждого, и мудрено ли, что в смятении и волнении чувств участие и любопытство деревенского жителя неподалеку от столицы возросло до неодолимой степени? Пушкин хотел узнать положительно, сколько правды в носящихся разнородных слухах, что делается у нас и что будет; он вдруг решился выехать тайно из деревни, рассчитав время так, чтобы прибыть в Петербург поздно вечером и потом через сутки же возвратиться. Поехали; на самых выездах была уже не помню какая-то дурная примета, замеченная дядькою, который исполнял приказания барина своего на этот раз очень неохотно. Отъехав немного от села, Пушкин стал уже раскаиваться в предприятии этом, но ему совестно было от него отказаться, казалось малодушным. Вдруг дядька указывает с отчаянным возгласом на зайца, который перебежал впереди коляски дорогу; Пушкин с большим удовольствием уступил убедительным просьбам дядьки, сказав, что, кроме того, позабыл что-то нужное дома, и воротился. На другой день никто уже не говорил о поездке в Питер, и все осталось по-старому. А если бы Пушкин не послушался на этот раз зайца, то приехал бы в столицу поздно вечером 13 декабря и остановился бы у одного из товарищей своих по Лицею, который кончил жалкое и бедственное поприще свое на другой же день…

Много говорили и писали о необычайном суеверии Пушкина. Я лично могу только подтвердить это. С ним и с моим мужем было сущее несчастие (Павел Воинович был не менее суеверен). У них существовало великое множество всяких примет. Часто случалось, что, собравшись ехать по какому-нибудь неотложному делу, они приказывали отпрягать тройку, уже поданную к подъезду, и откладывали необходимую поездку из-за того только, что кто-нибудь из домашних или прислуги вручал им какую-нибудь забытую вещь, вроде носового платка, часов и т. п. В этих случаях они ни шагу не делали из дома до тех пор, пока, по их мнению, не пройдет определенный срок, за пределами которого зловещая примета теряла силу.

* * *

Встретит ли (А. С. Пушкин. — Е. Л.), выйдя из дома, похороны — говорит: «Слава Богу! Будет удача». Если же, находясь в пути, увидит месяц от себя не с правой, а с левой стороны, — призадумается и непременно прочтет про себя «Отче наш», да три раза истово перекрестится.

* * *

Если при выезде со двора за каким-нибудь делом, снесет ветром с головы шапку, то думали, что в предприятии не будет успеха. Во избежание этого следствия нужно было воротиться на час домой.

* * *

Папенька, простившись с маменькой и перецеловав всех нас, сел в эту кибитку и уехал из дому чуть не на неделю. Это было, кажется, первое расставание на несколько дней моих родителей. Но не прошло и двух часов, когда еще мы сидели за чайным столом и продолжали пить чай, как увидели подъезжающую кибитку с бубенчиками и в ней сидящего отца. Папенька мгновенно выскочил из кибитки и вошел в квартиру, а с маменькой сделалось что-то вроде обморока; она сильно испугалась внезапному и неожиданному возвращению отца… Взяв с собою документы и успокоив маменьку, отец опять уехал и на этот раз не возвращался домой дней 5 — 6. Эпизод этот, то есть внезапнее возвращение отца, часто вспоминался в нашем доме в том смысле, что это худой признак и что покупаемая деревня счастья нам не принесет. Ежели сопоставить последующие обстоятельства, то, пожалуй, примета эта в сем данном случае и окажется справедливою…

* * *

Выехали мы вовремя и ехали все время благополучно, когда на половине дороги немец вдруг побледнел и, ухватив кучера за кушак, остановил тарантас.

— Что случилось?

Немец тупо посмотрел на меня:

— Надо езжать назад: я забыл мой пальто!..

Мне сделалось нехорошо. Но внезапно счастливая мысль озарила мой мозг, и ко мне вернулось самообладание.

— Что ж, вернемтесь, — с мнимой покорностью поддакнул я, — только очень жаль… что вашей свадьбе теперь не бывать!

— Это зачем? — толстая физиономия немца выразила ужас и недоумение.

— Очень просто, зачем — затем, что нет на свете хуже приметы… как возвращаться с пути назад! Во время путешествия это самое роковое предзнаменование!..

…И мы снова двинулись в путь, причем возбужденный немец даже посулил кучеру на чай.