Летаргический сон

Признаки, по которым узнается прекращение жизни, весьма неточны и неверны. Неподвижность, охлаждение, бледность всегда замечаются в сию страшную минуту; но они же часто ложно свидетельствуют о явлении, которого не может постигнуть самое разборчивое, самое внимательное наблюдение. И тогда горе несчастному, который соделался жертвою сей ужасной ошибки! Сопровождаемый слезами родственников и сожалением приятелей, он приближается к вечному жилищу, в котором ожидают его пробуждение и отчаяние!

Наука, несмотря на все свои успехи и богатство, не может назначить времени, которое может продолжаться летаргический сон, имеющий все признаки смерти. В низших степенях животной организации этот сон бывает весьма часто. Сони, сурки, змеи проводят половину года в безжизненном состоянии; их можно взять, бить, иногда даже разорвать на куски, и жизнь ничем в них не проявляется. При внезапно наступивших сильных морозах находишь на растениях гусениц, захваченных холодом; сначала их можно принять за кусок обыкновенного льда, ибо они покрыты кристаллами инея, почти прозрачны и разбиваются, как стекло, когда падают на что-нибудь твердое. Кто бы подумал, что в этой мерзлой безжизненной массе можно еще найти движение, организацию, инстинкт, предусмотрительность удивительную? Приблизьте же окостеневшее насекомое к огню, остерегаясь только, чтобы жар не вдруг обхватил его, и вы увидите, что члены его скоро станут двигаться, кровь снова начнет свое неоконченное движение, жизнь возродится; и это творение, которое было выброшено из сферы порядка и деятельности, снова заживет жизнью свободной и беззаботной.

Сколько времени может продолжаться такое прекращение жизненных отправлений? Определить это невозможно: в окрестностях Бисетра открыли колодезь, который был засыпан полтора века; нашли в нем гадин, и они ожили при малейшем прикосновении атмосферного воздуха, хотя дотоле были лишены оного. Но это странное явление случается, по крайней мере, с одними животными? Ужасные примеры, к несчастью, доказывают противное. Могильщики, в окрестностях Женевы, заметили, что некоторые трупы в гробу переворотились и сглодали свои руки; нет сомнения в том, что эти несчастные были похоронены живые, но невозможно определить, когда и каким образом произошло их ужасное пробуждение.

Немногим известно имя Аббата Прево, сочинителя романов, написанных легко, приятно и с большой оригинальностью. В последние годы своей жизни он любил сельские прогулки, и однажды его нашли мертвого под деревом, в тени коего он часто покоился. Врачи, пораженные столь неожиданной и скорой кончиной, причина коей не объяснялась никакими наружными признаками, усомнились и хотели исследовать сие явление. Два дня прошло в приготовлениях; на третий несчастного Прево раздели и положили на стол, на котором ожидали его ножи. Ему надрезали кожу по краям груди от горла и до желудка, потом углубили этот разрез, и когда вся грудь открылась, как подъемная дверь, с телом сделались ужаснейшие конвульсии; несчастный Прево пробудился, вскрикнул, бросил умирающий взгляд на палачей своих и испустил последнее дыхание на столе прозектора.

Летописи медицины представляют многие примеры сих ужасных ошибок, которые делаются предметом тщетного сожаления. Но мы не знаем ни одного происшествия сего рода удивительнее того, коего описание нашли мы во «Французском Меркурии» 1829 года. Какой-то Г. Галыш… рассказывает, что после медленной лихорадки с ним вдруг сделался род паралича, от которого онемели все его члены; язык отнялся и чувства притупились, но в нем осталось сознание самого себя и чувствование своего несчастья. Вот собственные слова его: «Я был совершенно недвижим, слышал, как вокруг меня плакали; слышал, как ходившая за мною женщина сказала: "Он умер". Я не в состоянии изобразить, что почувствовал при сих словах. Я делал величайшие усилия, чтобы произвести хотя малейшее движение, но не мог пошевелить даже глазами. Чрез несколько времени брат мой подошел, рыдая, и дрожащей рукой закрыл мне глаза. Весь мир покрылся для меня непроницаемою тьмою; но я мог еще слышать, чувствовать и страдать. Вечером на другой день кто-то в комнате сказал, что тело начинает уже портиться, потому что от него пахнет. Принесли гроб. Меня положили в него. Брат укладывал мою голову на подушке, и я чувствовал, что слезы его падают на лице мое.

Когда все, принимавшие во мне участие, уже посмотрели на меня, я слышал, как они ушли. Гробовщики положили крышку и начали вставлять винты. Их было двое; одному, до окончания работы, понадобилось выйти; другой, завинчивая гроб, насвистывал веселую песню; потом перестал и, молча, продолжал работать. Пришло время похорон. Я почувствовал, что гроб поднимают и несут; чувствовал и слышал, что его ставят на дроги. Дроги поехали; я знал, что они везут меня в могилу. Они остановились, и гроб подняли. По неровности движения я догадался, что гробовщики несут меня на плечах. Потом они остановились. Я услышал, как веревки скользили по гробу, почувствовал, что он висит и качается. Его поставили на край могилы; я опять слышал, как веревки шмыгали по крышке; гроб опустили, и он сильно стукнулся о землю. Тогда я сделал или мне казалось, что я сделал, ужаснейшее усилие, чтобы пошевелиться… Тело мое осталось неподвижным. Вслед за тем на гроб упали несколько горстей земли. Тут опять случилась остановка. Потом начали работать лопатою, и стук земли, меня покрывавший, был ужаснее грома… Но я не мог сделать ни малейшего усилия. Шум постепенно уменьшался; я почувствовал, что земля давит крышку гроба, и догадался, что работники утаптывают могилу ногами и уколачивают ее лопатами. И этот шум прекратился… и все было тихо.

Считать часы было мне невозможно. Это смерть, думал я, и я осужден оставаться в земле до дня Суда Страшного. Тело мое скоро подвергнется гниению, и черви поспешат на пир, который им так старательно приготовили. Предаваясь сим ужасным размышлениям, я услышал шум и подумал, что это приближаются черви, крысы или какие-нибудь пресмыкающиеся. Шум беспрестанно увеличивался и приближался. Неужели, думал я, приятели мои догадались, что слишком рано меня похоронили? Эта отрадная мысль как бы осветила для меня мрак смерти.

Шум прекратился. Кто-то схватил меня руками за горло и вытащил из гроба, головою кверху. Я снова почувствовал воздух, но он был чрезвычайно холоден. Меня проворно понесли… и я вообразил себе, что меня несут пред судилище на том свете».

Его несли в амфитеатр. Воры, которые крадут мертвые тела из могил, вынули Г. Галыш… и над ним хотели делать гальванические опыты. Он был счастливее Прево, пробудился при первом прикосновении операторского ножа и, оправившись, описал удивительную свою историю.

Подобные примеры ужасны и должны бы заставить правительства принять какие-нибудь меры для того, чтобы они впредь не случались. Один ирландец рассказывал мне средство, которое один из его соотечественников придумал для себя. Он был чрезвычайно высокого роста и потому страх боялся, чтобы врачи не вздумали вскрыть его трупа. Это возбуждало в нем отвращение к докторам, производившее иногда самые смешные сцены. Он сделал завещание и отказал одному человеку тысячу фунтов стерлингов ежегодного дохода (25 000 рублей), с тем чтобы тот в течение десяти лет денно и нощно охранял его тело.

Не всякий в состоянии отказать в наследство десять тысяч фунтов стерлингов, да притом эта предосторожность и не совсем верна. Один ученый германец, с год назад, предлагал Парижской Академии наук другое средство, действительнее этого: оно состояло в том, чтобы в гробах вделывать жестяные трубочки, чрез которые бы воздух мог проходить к похороненному и в том, чтобы давать ему в руку снурок, на конце коего был бы привязан колокольчик. Он предлагал для этого построить при входе на кладбище будку, в которой бы всегда был готов человек на всякий случай. Уверенный в действительности своего благодетельного изобретения, он хотел сделать опыт над самим собой. И велел похоронить себя. Вырыли могилу в семь футов глубиной; он лег в гроб и велел заколотить и засыпать его. После двухчасового ожидания он позвонил, и приятели его, присутствовавшие при сем опыте, тотчас его вырыли. Под землей с ним ничего дурного не случилось, только температура была чрезвычайно возвышена и биение пульса вдвое скорее обыкновенного.

Бывает также летаргический сон, который походит только на обыкновенный сон, а не на смерть, и потому не может послужить поводом к преждевременному погребению. Бургав рассказывает, что один молодой врач, большой охотник спать, скрылся в уединенное место и там заснул сном, почти беспрерывным. Эта пагубная привычка расстроила его рассудок, и он впал в состояние полоумия (idiotisme). В Записках Академии наук на 1713 год рассказывают об одном кучере, сорока одного года, который, получив неприятное известие, заснул и проспал в Руанском госпитале четыре месяца. В первые два месяца никакие возбуждающие средства на него не действовали, и только иногда заметно было легкое трепетание глазных век; однако ж по временам ему можно было дать ложку вина или бульона. В следующие два месяца он спал уже не так крепко. Вышед из сего состояния онемения, он был чрезвычайно худ.

В 1766 году в Парижской богадельне Hotel-Dieu был некто Рене Белланже, который шесть лет сряду, каждые две недели, впадал в летаргический сон от вторника до субботы. Приятели его вздумали однажды опустить его насильно в реку, когда ему было жарко; погрузившись в воду, он вдруг сделался недвижим и заснул. В продолжение летаргического сна его толкали, щипали; он ничего не чувствовал. В промежутках между пароксизмами он спал, как и все другие, и пробуждался легко. Наконец холодные души на голову излечили его от сей болезни, и она уже не возобновлялась.

В Силезии одна девушка, двадцати осьми лет, приятной наружности, впала в состояние летаргии, которое продолжается с 28 октября 1823 [года]. В первое время болезни она никогда не открывала глаз, даже и тогда, когда не спала. Если ее просили открыть глаза, то она начинала плакать, показывая тем, что не может этого сделать. Пробуждение ее всегда замечают по легкому движению в пальцах. Надобно пользоваться этими минутами, чтобы дать ей немножко пищи, то есть молока с хлебом. Ежели кушанье не готово, она тотчас засыпает, не обнаруживая никакого позыва на пищу. Только 2 января 1825 года она произнесла несколько слов, просила, чтобы, давая ей хлеб, обмакивали его в молоко. С того времени больная пробуждается чаще, но всегда в неопределенное время, во второй, в четвертый, а часто и в шестой день. Когда случается, что она чего-нибудь спросит, то говорит голосом слабым, прерывистым и едва внятным. Она не хочет принимать лекарств. Бодрствование ее продолжается только покуда она съест кусочек хлеба, обмоченного в молоке и составляющего единственную ее пищу. Она все более и более ослабевает и, вероятно, скоро умрет.

Г. Морис, 27 лет, мэр и учитель в Ранфенжер Гупиттере (во Франции, в департаменте Нижне-Сенском) служил прежде унтер-офицером в гусарах, был в Египетской и Вандейской кампании и вышел в отставку; он из хорошей фамилии и пользуется всеобщим уважением. 21 числа прошлого декабря (1829) его нашли в овине одного поселянина в Сенте-Остреберте, где он лежал и спал уже с 5 числа того же месяца. В течение четырех лет с ним было четыре подобных припадка: в первый раз, в апреле 1826 года, спал он десять дней; во второй раз, в том же году, пять дней; в третий восемь дней и наконец в последний шестнадцать дней.

За несколько лет пред сим он советовался о своей болезни с доктором Пигорелем; этот искусный врач предписал ему пользование, которому он несколько времени следовал и с большой пользой; но после он его оставил, и припадки возобновились. Причиною их не пьянство, но, как полагают, расстройство в мозговых нервах. За неделю, за десять дней, а иногда и за две недели до этого летаргического сна глаза Г. Мориса показывают, что он скоро будет спать долго; они делаются светлыми, блестящими, проницательными, а веки беспрерывно шевелятся; тогда больному хочется ходить; он ищет уединения и уходит из дома, боясь, чтобы ему не помешали спать. Он всегда заходит в какой-нибудь овин или сарай и прячется под солому так, чтобы его не было видно. Перед сном он обыкновенно чувствует боль и чрезвычайный холод в спине.

Многие врачи посещали Г. Мориса и заметили у него на обеих ногах антонов огонь; это произошло не от холода, но от сильного давления обуви во время сна. Обращение крови остановилось в нижней части ног и произвело сие разложение. Надобно было бы их отрезать, но Г. Морис никак не соглашается вытерпеть операцию. Будем надеяться, что искусство врачей и послушность больного сохранят дни сего престарелого и почтенного человека.

В Виллантроа, в Эндрском департаменте, есть девушка, которая уже лет тридцать спит каждый год шесть месяцев сряду, и ее едва могут разбудить всякий день на несколько минуг, чтобы покормить ее. Иногда случается, что она шесть и восемь дней не просыпается и не принимает пищи. Нынче она спит, и врачи ожидают ее пробуждения, чтобы по ее рассказам и по тому, что уже известно, написать историю сей странной болезни.

Одна тридцатипятилетняя девица в Ториньи страдала года два истерикой. На двадцать осьмой день болезни врачу сказали, что она ночью умерла, и это удивило его тем более, что накануне он видел ее в положении совсем не опасном. Желая увериться в истине, он пришел посмотреть на нее. Лицо ее было очень бледно, губы бесцветны, но черты лица изменились мало. Она лежала с отворенным ртом и закрытыми глазами; зрачки очень расширились, свет не производил на них ни малейшего впечатления. Не было никаких признаков ни кровообращения, ни дыхания. Теплоту кожи едва можно было заметить; тело было однако ж не так холодно, как у мертвого, и не дрябло. Доктор пришел опять на другой день пред похоронами. Он заметил то же самое, что и накануне, и кожа была не холоднее прежнего; посему он запретил хоронить эту девушку, пока тело не начнет портиться. Он продолжал свои наблюдения и на пятый день увидел, что покрывала, на ней лежавшие, шевелятся; движение это увеличилось, и тогда убедились, что больная жива. Чрез несколько времени глаза раскрылись, покойница пришла в себя и совершенно выздоровела. Событие сие чрезвычайно удивительно, но не подвержено никакому сомнению. Девушка эта жива, многие видели ее в сем положении и могут убедить неверующих.