«Цикл суеверных средств разнообразен до нескончаемости…»

Тимофей Иванович по старинному обычаю к разговенью св. Христова Воскресения всегда заготовлял четверговую соль. Четверговою она называется потому, что приготовление ее совершалось в великий четверг. Способ самого приготовления был немудрен: брали соль и пережигали ее в печи. Перегорелая, она получала сероватый цвет и особенный вкус. Соли этой приписывали таинственную силу врачевания лихорадок.

О лихорадке

Нет, кажется, другой болезни на нашей круглой планете Земле, которая бы имела столько выгод для страдающего оною, как лихорадка[52]. Уж и этимологическое название оной то доказывает, ибо она именуется лихорадка: потому, что есть лихое, которому можно обрадоваться. Она безо льду при нестерпимом жаре летнего солнца охлаждает тело наше; она в зимнее время не допускает нас в теплой комнате распотеть; она дает нам, ежели не ежедневная, срок оправиться и приготовиться к ея дню; она чрез трясение удерживает члены наши в беспрестанном движении, — и трепещущий язык наш, говоря, производит такие трели, которые выразить удобен не всякий и певец. Лихорадка отнимает лишний жир у толстяка, делая его самым гибким и легким человеком; она нравоучительна, ибо доставляет нам случай к терпению и учит упражняться в сей добродетели; она неспесива, поелику посещает нищего в соломенной хижине, равно как и пышного барина в мраморных палатах — несмотря ни на время, ни на погоду; она набожна, ибо склоняет страдающую душу нашу к Создателю; она верна, ибо не покидает долго, долго своих приятелей; она признательна, поелику покинувши больного, оставляет всегда память по себе в его теле — или слабость, или дряхлость. Сколько же выгод доставляет она финансам нашим? Откупщик, целовальник, мясник, колбасник, винопродавец, сырный фабрикант, трактирщик, — все бы они принуждены были умирать с голоду, ежели бы весь свет находился в лихорадке: расход на обед, ужин и водку остается в кармане; не заплатишь ни полушки за вход в театр, маскерад или концерт. А что приятнее всего: она не так опасна, как болезни другие, и редко, очень редко, освобождая свет от нас, составляет нами поживку жадным тунеядцам по смерти нашей.

Но сколь выгодна сия болезнь сама по себе, столько существует средств для лечения оной. Не говоря о славно выкрашенных банках и ящичках, которые, подобно новообмундированному полку, стоят в линии по полочкам аптеки; кои заключают многочисленные запасы, пахучие и не пахучие, горькие и сладкие, кислые и приятные, мокрые и сухие для отогнания от людей полезной лихорадки: не говоря о сем, — нет ни одной бабушки или бродяги от мыса Северного до мыса Доброй Надежды, которые бы не знали какого-нибудь лекарства противу — все-таки лихорадки. Одна баба шепчет, другая окуривает, третья знает травку, четвертая кропит мистической водою; и большая часть подверженных лихорадке основывают свою надежду выздоровления на суеверии, даваясь обману в руки.

У древних азиятских народов заведен был обычай: сажать больных на улице, дабы всякий проходящий, который знал какое-нибудь средство против болезни, мог им советовать оное. Но тогда медики еще не существовали, смертные лечились одними только травами; а воздержность тогдашних людей не допускала человечество страдать бесчисленными болезнями, наблюдая и делая свои представления сынам Адамовым во всех поясах нашего шара.

Начало или происхождение лихорадки покрыто мраком неизвестности; мы находим ее и в том уже веке, где человек только лишь начинал становиться образованным. Она, без сомнения, не была так часта и обща, как теперь: поелику желудки тогдашних смертных лучше варили, и при том не расстроивало их искусство французских поваров с потом выдуманными соусами; твердая кожа прадедов наших не так легко пропускала сквозной ветр, как аглинское сукно или енотовые шубы (об одежде наших женщин уж и говорить нечего) — коими ныне покрываем нежное наше тело.

Медицина в веках древности находилась не только в колыбели просвещения, но даже и в презрении. Анатомия трупов человеческих строго запрещена была от всех правительств, и врачи должны были утолять свою жажду к опытности на одних только телах животных, ограничить свое знание тогдашней скудною ботаникой и минералогией. Тогда для всякой болезни назначен был особенный медик, который не смел лечить другой, кроме как своей болезни. Число лекарей было столь не велико, что Гиппократ для излечения какой-нибудь болезни путешествовал часто из одной провинции в другую; а редкость хороших врачей так много была уважаема, что древние некоторым отличившимся медикам, как, например, Эскулапу присвоили божественную власть, выстроили для них храмы и приносили жертвы.

Сей недостаток лечущих особ принуждал больных к отысканию средств, находящихся в области суеверия. Утопающий хватается за малую щепку, плавающую на поверхности бурной волны: так и хворый по всеобщему закону природы, которая сопротивляется всякому истреблению, домогается какого-нибудь средства, когда пред ним открыта темная будущность, и он чувствует близость своей кончины. Тогда всякий совет, всякое лекарство — даже тень помочи служит бальзамом, и суеверие заманивает его неожиданно в опасную свою сеть. О суеверии по сему предмету древние писатели доставили нам много примеров. Так, например, Овидий говорит: «Кто 27 мая употребит пищу, приготовленную из ржаной и бобовой муки, тот никогда не захворает». Гален лечил падучую болезнь привязкой какого-то корня (Radixpoeomica); и Гораций приписывает фессальским травам особенную силу. Для прекращения течения крови употребляемы были некоторые чаровательные слова. Гомер рассказывает, что Улисс посредством волшебной песни укротил течение крови в своей ноге. Древние клали лягушку на вывихнутый член тела и для излечения других болезней привязывали под плечо высушенную жабу, обещая себе от этого большое облегчение. Не менее несомненным полагали, что чрез прикосновение к телу преступника, казненного смертью, истребляются бородавки. Даже просвещенный Гиппократ выбирал суеверное время для лечения.

Равным образом в туманных прошедших веках лечили лихорадку разными суеверными лекарствами, определяя некоторые мистические слова в качестве верного средства избавиться от оной.

Египтяне, сей благоразумный и образованный народ, у которого родилась, или, по крайней мере, усовершенствовалась медицина, для предохранения здоровья употребляли род талисманов, так называемых абраксасов; на них вырезывались разные звезды, зодияк, животные, головы идолов и разные предметы, священнослужению их посвященные. Талисманы сии в такую возвысились славу, что почти все народы их приняли. Подобный талисман существовал и против лихорадки; они почитали неоспоримым к тому средством одно только Абракадабра — слово мистическое, которое в пирамидальной форме на пергаменте или папире (Papyrus — куст, из которого египтяне делали род бумаги для писания) написывалось и носилося на груди. Сие слово изображалось вот как:

Абракадабра

Абракадабр

Абракадаб

Абракада

Абракад

Абрака

Абрак

Абра

Абр

Аб

А

Один из почтеннейших писателей[53] говорит: нет персиянина, начиная от волхвов Царского совета даже до самого простого гражданина; нет араблянина, начиная от калифа до конского барышника, которые бы не только на себе не носили сих талисманов, но и не хранили бы у себя множества оных. Самые государи восточные имели род часовен для хранения своих абраксасов и нарочных чиновников для их сбережения.

Род суеверия — искать помочи в болезнях из ненатуральных средств — владел не над одними только слепыми идолопоклонниками седой древности; он успел также распространить черный свой туман от Нила до Сены, Рейна, Темзы и Волги. Абракадабра еще и теперь царствует во владениях слабоумия. В нынешнем времени, когда медицина сделала такие знаменитые успехи во всех своих отраслях, когда лучи просвещения проникли к самому народу или черни, когда почти больше находится лекарей, нежели больных, и в нынешнем, говорю, времени увидишь еще людей с хорошим воспитанием, ищущих помощи от болезней в мистических фразах, пустых, безумных словах или симпатических средствах и почитающих оные вернейшим лекарством: поелику они мало стоят, и может статься, нечаянно удалось посредством их вылечить кого-нибудь, столь же суеверного; а как подумать сим людям, что сама натура была уже расположена к выздоровлению или что иная неизвестная причина способствовала к истреблению болезни?

Сколь глубоко укоренилось суеверие сие, — тому я сам имел случай быть свидетелем: я знал в Германии одного умного и почтенного человека, который велел дочери своей перенесть чрез улицу в зубах mortuam felem, — и был обнадежен, что сим симпатическим средством освободится от лихорадки; я видел другого, который скушал pediculum в кусочке булки. Оба однако ж больные остались все больными.

Недавно попалась мне записка — как вернейшее лекарство против лихорадки, которое имею честь (но под секретом) сообщить всем суеверным бабушкам, тетушкам, святошам и другим легковерным добрым людям. Вот она:

«Во имя четырех царств — воды, огня, земли и воздуха; четырех времен года — весны, лета, осени и зимы; и четырех планет — Урании, Юпитера, Марса и Венеры. Возмутилася вода и восколыхалося океан-море; из того океана-моря выходило семьдесят семь девиц, царя Ирода дочки; навстречу им отец Пафнутий, — и спросил их Пафнутий: чьи вы девицы? — Царя Ирода дочки. — Куда вы идете? — Мы идем в мир людей морити, нудити, кости их ломити, тело их розжигати. — Взял их отец Пафнутий по единой перебирати, на каждую девицу по семьдесят семь ран даваши; оные начали просити: отец Пафнутий! Помилуй ты нас; кто будет имя твое вспоминати и при себе имети, от тово человека будем отныне и до века отбегати».

Сколь похвально полагать в болезни, равно как и во всех случаях, свою надежду на Создателя всей твари Бога; столь презрительно для человека, который есть лучшее создание Творца, поручать свое благополучие такой безрассудной суеверности. Неужели натура так скудна, что не может нам доставить других средств для избавления от сей маловажной болезни? Неужели медицина на такой степени несовершенства, что она не может избавить лихорадочных от их страданий? Суеверный человек никогда не удовольствуется средствами, доставляемыми ему от изобильной природы; он ищет помощи в чудных выдумках мистики или в безмозглых произведениях незрелого разума.

Правду сказать — непопечительность врачей служит иногда причиною, что человек, страдаючи и не получая никакого облегчения, забывает законы религии и пускается в лабиринт суеверия: я сам находился один раз в таком положении, а имея хоть малейшую склонность к сему пороку, едва ли бы не впал в оный. Во время странствования моего по Италии занемог я лихорадкою в Падуе. Жители Венецианской области уверяли меня, что эта болезнь есть самая обыкновенная в сих пределах для иностранцев. Со всем тем однако ж я не хотел страдать и обыкновенною болезнию, послал слугу своего сыскать доктора — и доктор Азинини явился. Три дни он лечил меня лекарствами — и на четвертый, только почти уже умирая, узнал я, что он лечил меня — от горячки. Небо спасло меня от сего врача; но другой, хотя и немец, удачнее не произвел своего лекарства. Восемь дней я пил микстуру по беспрестанным повторениям его repetatur dosis и, не решаясь только умирать, решился спросить его: почему он не дает мне хины? Ибо я часто слышал, что она есть общее и вернейшее лекарство против лихорадки. «То-то и есть, — сказал Г. Виндманн, — я это очень хорошо знаю; однако мне все манеры Броуниянов и Гуморал-Пафологов уже давно наскучили. Я хочу выдумать новую систему лечения, — и при сем случае, который ваша болезнь мне открывает, попробовать: нельзя ли выгнать лихорадку без хины? И что тогда Бургавен, Сиденгам и Бухам против меня?» После сих слов я вооружился всем присутствием духа и отвечал доброму своему Эскулапу: что очень благодарен за его хорошее мнение о грешном моем теле, которое почитает он достойным, чтобы служить предметом для полезных лечебных опытов; но что, впрочем, я великий эгоист, и потому не расположен обогатить врачебную науку новыми открытиями насчет моих костей, хотя бы новые открытия были так важны, что чрез них наполнились бы кошельки всей на свете медицинской Коллегии. После сего объяснения сам я решился послать в аптеку взять хины, принимать по нескольку порошков, — и выздоровел. Ах! Думал я: сколько драгоценна и почтения достойна есть особа хороший и чувствительный врач; столько ужасны и презренны те, кои похищая имя медика, подобно волкам в овечьих кожах, шатаются по миру, — и, имея все возможные средства вредить, отправляют не наказанно несчастных жертв своего неведения на Харонову лодку!

* * *

Александр Сергеевич (Пушкин. — Е. Л.) уверял, что холера не имеет прилипчивости, и, отнесясь ко мне, спросил: «Да не боитесь ли и вы холеры?» Я отвечал, что боялся бы, но этой болезни еще не понимаю. «Не мудрено, вы служите подле медиков. Знаете ли вы, что даже и медики не скоро поймут холеру. Тут все лекарство один courage, courage[54], и больше ничего». Я указал ему на словесное мнение Ф. А. Гильтебранта, который почти то же говорил. «О да! Гильтебрантов немного», — заметил Пушкин.

Именно так было, когда я служил по делам о холере. Пушкинское магическое слово courage, courage спасло многих от холеры.

* * *

Мать моя действительно переживала последний месяц беременности. Еще накануне была приглашена по этому поводу мать Войта «бабкою»[55].

Дальность пути, тревожные ожидания встречи, разлука с родными в Россошках — все это тяжело отражалось на молодой женщине. Она слегла в постель и, запершись, толковала долго вдвоем с старою Войтыхою! О Соне она не беспокоилась, зная, что при ней находится новая мать — Ганнуся. В ночь на 1 февраля у матери появились сильные боли в крестце. Войтыха ни на шаг от нее не отходила. В течение дня к больной несколько раз приходила бабушка, сидела возле нее, брала за руку, целовала в голову. Отца не впускали в спальню, «бо це бабське дило». К вечеру страдания усилились, больная металась, кричала. Выходя от нее, бабушка объявила сыну, чтобы не называть, если родится мальчик, «Матвийком», так как он сильно мучит мать свою. Она предоставила Косте дать имя мальчику, какое захочет «Параска», то есть сама мать. Войтыха применяла уже многие средства, но страдания не уменьшались. Она подкурила больную «яловцем»[56], разорвала у больной рубаху через ноги; заставляла отца снять свою сорочку через ноги; по ее требованию отец пролазил под кроватью больной. К ночи боли усилились. Войтыха зажгла «родовныцю»[57] перед образами, приказала растворить все двери в доме, посылала за ворота узнать имя первого «старца», чтобы дать его новорожденному. Ничего не помогало. Рано утром 2 февраля была послана в Сахновку за священником «ниточанва»[58].

Вслед за приездом священника настали роды; минуту спустя появился на свет Божий слабый мальчик. В родословной моего отца записано так: «Родился сын Василий 1821 года февраля 2-го дня и умре, пожив только 3 часа, и окрещен».

Среди суеверных средств против зубной боли некоторые представляют простое видоизменение тех, которые уже известны нам и имеют применение и при других болезнях. Таковы — могильная земля или щепочка от могильного креста, положенные на зуб, они мгновенно «снимают» зубную боль. Таков также способ пользоваться, в качестве лечебного средства, рукой мертвеца. Здесь, с небольшой модификацией, повторяется та же, что и при головной боли, формула: «У тебя кости онемели, онеми и у меня зуб». Хорошо и здесь, как при лихорадке, сходить на погост, найти человечью косточку, обвести ею три раза кругом больного зуба и отнести назад, положив так, как лежала. В случае невозможности достать такую кость можно воспользоваться челюстью с зубами околелой свиньи или собаки, водя по больной щеке челюстью и приговаривая: «Замри, замри, мой зуб больной, как эти зубы».

Но некоторые из средств имеют специальное применение только при зубной боли. Таков способ — браться зубами за притолоку и говорить: «Крепка, крепка притолока, будут и мои зубы крепки». Произносить это нужно три раза и каждый раз плюнуть. Лечебный способ — держать во рту сучок или щепку от порога и класть на больной зуб щепку, сколотую с дерева молнией, — применяется только при зубной боли.

* * *

В это время у жены Дельвига часто болели зубы. Кроме обыкновенных зубных лекарей, которых лекарства не помогали, призывали разных заговорщиц и заговорщиков и между прочим кистера какой-то церкви, который какою-то челюстью дотрагивался до больного зуба и заставлял пациентку повторять за собою: «солнце, месяц, звезды», далее не помню. Он все слова произносил, не зная русского языка, до того неправильно, что не было возможности удержаться от смеха.

* * *

Множество женщин верит, наконец, и таким еще предрассудкам: чтобы никогда не болели зубы, надо обрезать ногти в пятницу утром; лучше всего начать это в Страстную Пятницу.

* * *

С древности и до сих пор предлагают самые нелепые и смешные лекарства от болезней; оно, впрочем, и простительно, особенно всеведущим в медицине людям, потому что по употреблении этих средств наружные признаки болезни всегда изменяются, да и самая болезнь принимает иногда лучший оборот. Эти перемены происходили не вследствие употребленных средств, а скорее вопреки им, и именно потому, что внутри нашего тела природа устроила так, что болезненная перемена в том или другом органе влечет за собою процессы, от которых сначала изменяются признаки болезни, а потом и самые эти болезненные перемены исчезают, или совсем, или отчасти, иногда скорее, иногда дольше (это процессы лечения природы). Им же, в большей части случаев, больной обязан выздоровлением своим, вопреки лекарю и лекарствам. Если при лечении болезней несведущим людям и простительно такое излишнее доверие, то легковерие и невежество рассудительного человека не должны, однако, простираться до того, что он станет считать самые невероятные вещи верными лекарствами. Верить симпатическим лекарствам — дело очень странное и безрассудное. Несмотря на то, однако же, множество людей верит заговору крови, рожи, лихорадки, излечению магнетизмом искривленных рук и ног. Газеты беспрестанно наполнены объявлениями о невероятных излечениях разными симпатическими средствами; и всему этому верят! Недавно мы прочитали там следующее: «Одному из моих приятелей, больному подагрою, не помогала телячья косточка, которую он носил в кармане; тогда ему посоветовали следующее симпатическое средство. Надо три дня сряду, до восхода солнца, приходить к бузиновому дереву, взяться за него и сказать: "Бузина! у меня подагра, а у тебя ее нет; вылечи меня от нее, тогда и у меня не будет ее". Другая барыня чрезвычайно хвалит следующее средство: "три пятницы сряду, до восхода солнца, надо подходить к сосне и говорить ей: „Сосна, я жалуюсь тебе, подагра очень мучит меня; сосна высохни, подагра исчезни“ "».

* * *

Я уже сказал, что, по-видимому, казался здоровым, но на деле вышло не совсем так. Правда, по выходе из гимназии не было у меня ни одного припадка, дорогой даже прошли стеснения и биения сердца и в деревне не возобновлялись; но я стал каждую ночь бредить во сне более, сильнее обыкновенного… Все говорили, что дитя испорчено, что мне попритчилось; умывали, обливали, окуривали меня — все без успеха. Я совсем не против народной медицины и верю ей, особенно в соединении с магнетизмом; я давно отрекся от презрительного взгляда, с которым многие смотрят на нее с высоты своего просвещения и учености; я видел столько поразительных и убедительных случаев, что не могу сомневаться в действительности многих народных средств; но мне тогда не помогли они, может быть оттого, что не попадали на мою болезнь, а может быть и потому, что мать не согласилась давать мне лекарства внутрь. Помню, однако, что я долго принимал, по совету одной соседки, папоротник в порошке, для чего употреблялись самые молоденькие побеги его, выходящие, наподобие гребешка, непосредственно из корня, между большими прорезными листьями или ветвями этого растения. Папоротник также не помог. Наконец, обратились к самому известному лекарству, которое было в большом употреблении у нас в доме еще при дедушке и бабушке, но на которое мать моя смотрела с предубеждением и до этих пор не хотела о нем слышать, хотя тетка давно предлагала его. Это лекарство называлось «припадочные, или росные, капли», потому что росный ладан составлял главное их основание; их клали по десять капель на полрюмки воды, и вода белела, как молоко. Число капель ежедневно прибавлялось по две и доводилось до двадцати пяти на один прием, всегда на ночь. Мне начали их давать, и с первого приема мне стало лучше; через месяц болезнь совершенно прошла и никогда уже не возвращалась. Когда довели до двадцати пяти капель, то стали убавлять по две капли и кончили десятью; я не переставал купаться и не держал ни малейшей диеты. Сколько было бы шуму, если б так чудотворно вылечил меня какой-нибудь славный доктор!

* * *

Услышав от Прасковьи Михайловны, что для благополучного прорезывания зубов Ванюши нужны зубы, вынутые у живых мышей, я с удовольствием вызвался достать их.

* * *

Ване к ножкам привязывали голубей, тут же убитых и еще теплых; Варинька сказала мне, что сие средство подкрепляет жизненные силы и некогда спасло жизнь Александру Николаевичу.

* * *

В нашем народе существует поверье, будто иные дети родятся с щетинками, которые колоньем своим беспокоят их; признак, по которому заключают о мнимом присутствии щетинок, состоит в том, что дитя ворочается, обнаруживая в теле беспокойство и неловкость. Такие щетинки находятся, по их мнению, в дитяти и их можно вынимать, как уверяют, следующим образом: взяв дитя в жаркую баню, натирают его патокою или медом, парят и под пареньем стирают патоку, с которою вместе выходят будто бы и щетинки. Несмотря на то, что это мнение вовсе не имеет никакого основания, оно укоренилось в народе очень глубоко; люди, разделяющие его, говорят, что в бане можно чувствовать рукою, как щетинки колют и что когда они вынуты стараньем меда, то их можно и видеть. Уверьте, господин Редактор, этих людей, что существование щетинок в дитяти вовсе невозможно по органическому устроению человеческого тела, и что потому грешно подвергать детей мучительному истязанию, которым сопровождается мнимое выниманье этих мнимых щетинок.