«У нас на Земле есть множество обычаев, получивших свое начало в отдаленной древности…»

О чихании, или О причинах желания при сем здоровья

У нас на Земле есть множество обычаев, получивших свое начало в отдаленной древности, к коим с того времени люди совершенно привыкли и исполняют или совсем при этом ничего не думая, или полагая только, что они, проходя к нам сквозь ряд многих столетий, должны чрез сие самое заслужить уважение и быть сохранены как изобретение наших предков.

Ум человеческий чрезвычайно любит подражать всему тому, что освящено древностию прошедших времен; по сей причине люди, часто без надлежащего исследования, принимают всякое обыкновение, употреблявшееся у их прародителей; а ежели между разными обычаями иногда встречаются им и смешные или слишком просто умные, в нелепости коих сами они уверены, то стараются извинить предубеждение свое чувством благоговения к старине; и таким образом суеверие нередко принимает на себя вид благочестия.

Неоспоримо, что предшественники наши передали нам весьма полезные, а потому и заслуживающие всякое уважение изобретения; но так же достоверно и то, что множество предрассудков, родившихся в давние времена, уцелели еще и поныне. Из шалаша бедняка, облегчающего свою горестную участь по большей части верою в чудеса, разные предрассудки перешли в домы образованного гражданина, тоже как человека не без слабостей; а оттуда поднялись они в мраморные чертоги беззаботного богача, который всемогущею своею силою упрочил бытие их на долгие времена.

Род человеческий можно уподобить цепи, коей звенья составляют одно целое; и потому влияние внешней силы на один оного член содействует укреплению или разрушению всего тела. Итак, неудивительно, если многие одинаковые привычки находятся у людей разного звания; предрассудки влекли под чугунный свой скипетр равным образом боярина и мужика. Богатый редко вымышляет, поелику это ему стоит труда; а что бедный выдумает, то является по большей части в такой одежде, какой ожидать можно от несчастия; и потому лучшая выдумка его нередко носит на себе печать суеверия.

Пока суеверие ограничивается не вредными выдумками, то есть пока оно основывается только на смешном каком-нибудь обыкновении и не погашает искры святой религии, не унижает разума и не теснит добродетели, а держится только как остаток прошедшего, то его можно отнести более к слабостям, нежели к порокам.

Сюда относится и привычка желания здоровья при чихании. Она произошла в самые давние времена и потом принята у всех образованных народов. Удивительно, как гром одного знатного носа может потревожить многочисленное общество, и между тем сколько робеет бедняк в великолепном собрании, когда ему нос его изменяет! Первый гремит фортиссимо для получения следующего ему почтения; другой, закрывшись платком, чихает пианиссимо, боясь обеспокоить подняться уши меценатов. Лишь только его Высокопревосходительство грянет своим орудием обоняния, то придут в движение все плечи и губы покорнейших присутствующих…

Итак, привычка желать здоровья при чихании получила право гражданства у всех народов, между тем как кашель, вздохи, отрыжка, харкание и другие звуки нашей самодвижной машины осталися без всяких привилегий. Неужели потому что действие сих звуков само по себе бывает здорово и, следовательно, не требует желания, которое предоставлено только неожиданному и редкому чиханию; ибо и тут, если чихание происходит от насморка, то желание здоровья запрещается.

Сколько странна привычка сия, столько же любопытно исследовать начало оной: где, когда и как она произошла, каким образом наряду с прочими предрассудками переходила она от одного народа к другому, а таким образом дошла и до нас. История народных обычаев, пишет Виланд, не говоря уже о приятности, которую она сама по себе производит, есть истинное училище для наблюдательного ума; жаль только, что начало оных теряется по большей части в тех отдаленных временах, куда свет Истории еще не проникал.

Многие писатели почитают Италию, особливо Рим, отечеством привычки желать здоровья при чихании. Поводом к сему будто бы была моровая язва, свирепствовавшая в Италии в 577 году при папе Пелагии II. Все средства, принятые для прекращения оной, были тщетны. Наконец чрез несколько лет она пресеклась; но на место ея появилась болезнь, коей отличительными качествами было зевание и чихание; от первого из сих предохранялись маленьким крестиком, который делали перед ртом, когда начинали зевать, чтобы резвый шалун Асмодей не залетел туда и не поселился в грешном теле. Сия привычка есть еще и поныне между католиками в Германии и Польше; против второго употребляли слова: на здоровье, и будто бы таким образом спасалися от смерти.

Все это очень могло статься, хотя впрочем зевание и чихание никогда не были спутниками моровой язвы; но о привычке желать здоровья при чихании упоминают писатели гораздо древнейшие. Апулей, живший за 300 лет до сей язвы, рассказывает нам весьма забавное происшествие с одним шалуном, открытым чрез чихание. Жена одного человека, который доставал себе пропитание мытьем белья, занималася, как и теперь иногда случается, в отсутствие своего супруга такими галантерейными забавами, кои от строгих нравоучителей называются бесстыдным распутством, хотя, впрочем, в наши просвещенные времена дают им и другие не столько грубые названия. Однажды, когда несчастный Корнут (назовем хоть так этого бедняка) отлучился из дома, а между тем нежный Адонис успел уже посетить прелестную прачку, как вдруг сверх всякого ожидания муж возвращается назад. Можно представить себе смятение верной сожительницы; она в замешательстве не нашла другого средства укрыть своего трепещущего Селадона, как посадить его в корзину, стоявшую под столом, в которой обыкновенно серою натирали белье, и кое-чем накрыть, пока еще муж не вступил в комнату. К несчастию, это случилось в обеденное время; оба они сели за стол друг против друга. Бедный затворник вооружился всем терпением и дышал тише, нежели мышь в мышеловке, но скоро открылося действие серного запаха; он почувствовал стеснение в груди и одышку; наконец так сильно начало его тревожить, что он, не в силах будучи удержаться, принужден был чихать. Чихнет раз; муж это слышит и, в задумчивости не примечая, откуда звук, полагает, что это чихнула его жена, и говорит тотчас: на здоровье, помогай Зевес! Чихнет в другой, учтивый супруг опять: на здоровье; но как это чихание стало продолжаться слишком долго, то муж пришел в недоумение и, к изумлению своему, приметил обман; он стал искать под столом, и что ж? Вытаскивает из корзины чихающего страдальца и потчует его так пристально, что чихание благополучно проходит и бедняжка отказывается уже совсем от удовольствия посещать вперед свою Дульцинею.

Тиберий, по словам Плиния, дал именное повеление: чтобы всякой, кто ни встречался с императором на улице, желал ему здоровья, когда он чихает; дабы таким образом, как будто чрез счастливое предзнаменование, быть ему охраняему от всякой неприятности, могущей с ним встретиться. Далее Плиний замечает еще, что такое восклицание было святее и сильнее, если при том произносили имя чихающего.

Ориген упрекает христиан третьего века в суеверии, то есть что они, несмотря на священность христианской веры ими принятой, все еще оставались слепыми рабами суеверия идолопоклонников, коим подражали они при чихании, в волшебстве и т. п.

У греков был обычай при чихании говорить: помогай Зевес! Когда же кто из них чихал и не надеялся на учтивость присутствующих, то, конечно из особенной вежливости, он сам себе желал здравствовать.

Один из древних эпиграмматистов рассказывает о некоем Прокле, которому природа даровала толстую голову, огромные уши и предлинный нос; сей последний, по словам сочинителя, столько был длинен, что бедный Прокл одною рукою не мог утирать его, когда это нужно было; а уши у него так были отдалены от крайнего конца носа, что при чихании звук исчезал в воздухе, не дошедши еще до его ушей; почему он, прибавляет автор, и не мог призывать себе в помощь Зевеса.

Из сказанного видно, что привычка желать здоровья при чихании не есть выдумка VI столетия для предохранения себя от язвы; но обычай, происхождение коего теряется в глубокой ночи времен прошедших.

Древние верили, что чихание содержит нечто божественное и предзнаменует будущее; почему оно в греческом языке часто выражалось словом птица: ибо сии животные во многих отношениях были почитаемы предвестниками будущего. Плутарх в своем письме о гении Сократа говорит: «Что в медицине пульс для тела человеческого, то для души чихание, которое посему и обоготворили; по той же причине повергались на землю, когда кто чихал». «Почему, — спрашивает Аристотель, — чихание поместили мы в число богов; а не уважаем подобным образом кашель и одышку? Может быть, потому что оно происходит в голове, как наилучшей части нашего тела и жилище мыслей? Или потому — что чихание есть знак здоровья, но кашель и одышка напротив того есть знак нездоровья?»

Но сей Аристотелевой причины недовольно; поелику люди имели слабость обоготворить многие несравненно худшие вещи. Итак, в сем случае нет другой причины, кроме предрассудков обладающих весьма часто слабыми умами.

Тут надобно еще заметить несколько о гении Сократовом. Может статься, что просвещеннейший, полезнейший и почтеннейший сей философ Греции под откровением своего гения понимал нечто другое, а не чихание. По крайней мере сие подтверждает какой-то Тересий из Мегар, которого Плутарх следующим образом заставил говорить: «Гений Сократа содержался в чихании, или в собственном его, или и другого: ибо если он имел какое-нибудь намерение и когда кто чихнул — находясь у него на правой стороне или за ним, то сие служило ему хорошим предзнаменованием к исполнению своего намерения; но ежели кто чихнул на левой стороне, то сие было знаком, что он должен оставить свое предприятие. Что же касается до его собственного чихания, то оно значило одобрение предприятия, ежели случалось ему чихнуть при самом начатии; но когда происходило оно уже во время действия, то сие было предостережением, дабы оставить свое предприятие».

Сии слова крайне огорчают Плутарха, и он никак не может согласиться, чтобы толико прославленный гений Сократа мог состоять из такого ничтожного мнения и чтобы столь умный и рассудительный муж мог заняться подобными нелепостями. Но кто без слабостей? Мало ли видим мы и в теперешнем просвещенном веке, когда светило образования так сияет, мало ли видим людей, которые, прошедши несколько десятков учебных зал и наполнивши голову свою всеми познаниями, не оставляют самых грубых предрассудков? Почему и великий Сократ в таком веке, когда мифология, повести героических времен и картины обильные стихотворцев столько подкрепляли суеверие, не мог иметь своих слабостей? Век Сократа наполнен был бездною суеверных выдумок; многие философские системы, вместо того чтобы искоренять, еще поддерживали их; чудные заключения древних физиков, богослужебные обряды, предсказывания по полету птиц, по внутренности животных, пророчества оракулов, гадание по звездам, одним словом, все обстоятельства соединилися и запутали гордиев узел суеверия так крепко, что нельзя было его развязать иначе, кроме как решительным ударом божественного меча Откровения.

Наконец один только Сократ мог бы нам открыть свои таинства, ежели бы он что-нибудь писал; или если бы ученики замечали слова его в сем отношении! Ежели мы снесем все места, где Ксенофонт упоминает о гении Сократа, и решительно заметим образ и обширность влияния, которое приписывает Сократ своему гению; то найдем, что всегда о том только идет речь: начать или оставить предпринимаемое дело? Но нигде сей дух не дает ему совета, каким образом исполнить дело, чтобы оное кончить в свою пользу? Итак, он был только спасительное предостережение, что с помянутыми словами Тересия весьма согласно. Впрочем теперь же докажу, что привычка следовать предвещанию чихания была общая: поелику оно почиталося голосам божества, которое человека увещевает: что ему делать или что оставить; по чему, вероятно, что Сократ следовал сему общему обычаю.

История упоминает о некоторых случаях, когда чихание произвело большое впечатление и было принято знаком доброго или худого предзнаменования. Я ссылаюсь только на один пример, взятый из Ксенофонтова описания похода Кирова против персидского царя Артаксеркса. Когда Кир потерял сражение в 400 году до Р. X. при Кунаксе близ Вавилона, то правое крыло, состоявшее из 10 тысяч греков, было отрезано и находилось в большой опасности среди неприятельской земли; тут Ксенофонт ободрил их речью и уговорил, чтобы с оружием в руках проложили себе дорогу в свое отечество. Лишь оратор начинал склонять воинов к согласию на свое предложение, как один из солдат чихнул: и сие послужило всеобщим знаком, что боги согласны, и с восклицанием выбрали оратора своим начальником, который, как показало следствие, оправдал сей выбор.

В Гомеровой Одиссее Пенелопа жалуется на невежливость и своевольство некоторых женихов и грозит им мщением Улисса, которое он верно над ними сделает по приезде, услышавши об их наглостях. В то время нечаянно чихнул Телемах так сильно, что звук во всей зале раздался. Тут грусть матери превратилась в радость: ибо она полагала, что ея угрозы без сомнения совершатся. Никто, говорила она, никто из вас безрассудных, не спасется: ибо мой сын чихнул. С другой стороны, выгнанному из Афин тирану Гиппиасу чихание послужило предзнаменованием несчастия, когда он с персидским войском шел против своего отечества. Он уже прибыл к Марафону, и воины его ожидали знака к нападению, как вдруг он так чихнул, что передний зуб его, который у этого старика уже слабо держался, выпал и, хотя его везде в песке искали, но найти не могли. Сие возбудило во всех персиянах, равно и в Гиппиасе, такой страх, что он, вздохнув, сказал: сия земля, любезные товарищи, не будет наша и тщетно мы стараемся покорить ее.

Теперь надобно еще исследовать обстоятельство, по коему чихание почиталось счастливым или несчастливым.

Надобно заметить, что место и число чихания много значило для решения дела. Вообще полагали, что чихание от полуночи до полудня предзнаменовало весьма неудачный день, и нельзя было надеяться кончить благополучно какое-нибудь предприятие; напротив, слепо верили удаче во всех намерениях, если кто чихал в полдень или после оного. Так, по крайней мере, судили греки. В последствии времени сие суеверие несколько изменилось. Кто чихал поутру, или только вставши, или прежде, нежели надевал башмаки, тот опять ложился в постель, чтобы встать в добрый час. А ежели кто чихнул при окончании пира, то сие предвещало большое несчастие: вдруг все кушанья являлись опять на стол, всякой их отведывал в другой раз, дабы пир не кончился худым предзнаменованием. Какая благодетельная привычка для лакомок и объедал, которые, чтобы пощекотать гортань, подобно осам жужжат от стола к столу и коих желудок, по-видимому, никогда не наполняется! Стоило только чихнуть, чтоб аппетиту своему принести вторичную жертву: и нет сомнения, что древние афиняне и римляне часто прибегали к сей хитрости, ежели какое-нибудь блюдо им очень нравилось; ибо и они были не без слабостей.

Как в некоторых иностранных календарях находятся дни для бросания крови шнапером или рожком, для стрижения волос и пр.; так у древних означены были дни для чихания, предзнаменовавшего доброе. Кто в воскресенье очень рано три раза и в понедельник поутру раз чихнул, тот мог надеяться, что вся неделя для него будет благоприятна. Место чихания также имело большое влияние на чихающего: ежели сие случалось поблизости надгробного камня или кладбища, то это предвещало большое огорчение.

Весьма странно, что люди не удовольствовались одним только мучением собственных своих носов; но они еще придумали разные заключения из чихания чужих носов, как верное пророчество их ожидающей судьбы. Потрясение одного носа могло оживить или опечалить большое собрание, и даже в одно время в разных особах того же собрания произвести противоположные действия. Сие зависело только от точки зрения, на которой находился чихающий: ежели кто был на левой стороне чихающего, то сие предвещало ему злополучие; ежели же на правой, то оно служило знаком счастия. Таковое суеверие нередко было причиною важных приключений, так, например, Фемистокл, когда он пред Саламинским сражением жертвовал богам и ему привели трех младенцев, велел их заколоть, потому только, что кто-то на правой стороне чихнул; и жрецы это истолковали таким образом, что сие несчастие будет весьма приятная жертва для богов, оно доставит грекам торжество и спасение. Можно полагать, что коварные люди очень часто употребляли свои носы для исполнения своих намерений; и подобно как в последствии времени Ватикан грозил проклятием трепетавшему его миру, так в Диогене Лаертском в описании жизни Диогена — один другому грозит чиханием!

По словам Аристотеля, больной выздоравливал, если он два раза чихнул; но когда чихнул только один раз, то смерть его была неизбежна. Странствующему многократное чихание служило уверением, что разбойники на него не нападут; однократное же чихание, напротив, предвещало опасность или неблагополучное путешествие. При заключении условий уверялись в святости оных, ежели кто при этом раз чихнул; но когда три раза, то договор разрушался.

Подобно ружью, которое, к досаде охотника, осекается, своевольный нос часто шутит над самым важным человеком, отказывая ему в чихании. Вот уже готов совсем чихнуть, вынимаешь платок, но увы! Громкое желание здоровья замирает на шевелящихся губах льстецов. И таковая неудача у греков предзнаменовала счастие, у римлян же неприятность.

Египтяне равным образом большое внимание обращали на чихание. Их жрецы делили чихание всякого дня по числу двенадцати небесных знаков, на столько же родов, и назначали для всякого дня особенный смысл. О евреях я, кажется, уже выше заметил; теперь упомяну только, что чихание во время моления почиталось у них неоспоримым знаком счастливой молитвы. Арабы также обретают некоторые тайны пророчества в чихании.

Всего забавнее торжественность, каковую представляют все верноподданные короля Мавританского, когда гремит черный нос его Величества. Все присутствующие бросаются на землю, издают страшный вопль, который, раздаваясь по всем палатам, извещает придворных, живущих во дворце, о сем важном происшествии. Лишь они услышали сей сигнал, то открывают свои рты и тем же воплем сообщают свою радость соседям, которые, поднимая большой шум, подобно беглому огню, распространяют известие сие из улицы в улицу, пока наконец весь город узнает о благополучном разряжении королевского носа.

Итак, напрасно, кажется, стараемся открыть настоящий источник уважения, коим у нас пользуется чихание. Он скрывается в мрачной отдаленности прошедшего. Одно только то достоверно, что привычка желать здоровья при чихании основывается на суеверии, странности и необразованности; почему у греков и римлян были уже умные люди, которые смеялися над нею. «Что это за признак!» — спрашивал Тимофей Афинский, когда начальствовал над флотом против корцирян и кормчий хотел воротиться: поелику один из гребцов чихнул: «Какое это несчастное предзнаменование, когда из нас многих тысяч один чихнул?» Потом он велел продолжать путешествие.

Древний греческий писатель Менандр в своих отрывках о сем предмете судит весьма остроумно. Вот его слова: «Нет ни одного животного, которое было бы несчастнее и беспокойнее человека. Посмотрите на осла: его все почитают самым несчастным творением; но нет несчастия, которому бы он сам был причиною, и он такому только подвергается, которое природа присвоила его ослиному существу. Мы, напротив, не довольствуемся одним необходимым злом, но причиняем сами себе произвольные оскорбления. Мы грустим, когда кто чихнет; сердимся, когда нам кто зла пожелает; трепещем, когда сова кричит. Наше опасение, суеверие и мнение суть зла, которые мы сами прибавляем ко всем другим нашим действительным бедам».

Цицерон и Плиний то же говорили, и особенно о суеверии чихания.

Между тем застарелая сия привычка из мрачного века идолопоклонства перешла и к нам, христианам. Впрочем, к чести всеобщего просвещения надобно признаться, что она ныне только употребляется — как учтивость или так называемый этикет[59]; и верно пройдет еще целый ряд столетий, пока она истребится.

Гесс де Кальве