Обычаи, поверья и предрассудки нынешних греков

Все в естестве поведает славу Божью, говорят греки. Гласы внемлемые и таинственные существ видимых и невидимых поют Херувимы; Ангелы же, Престолы, Силы и Власти повторяют на небе. Все благое ниспосылается от Бога посредством Ангелов его и святых угодников.

Дева Мария отверзает врата востока на заре утренней; сорок святых приводят с собой соловьев и возвращают весну красную; святой Николай утишает бури; святой Георгий есть покровитель жатвы и земледельцев; пастухи стада свои препоручают святому Димитрию: каждый почти угодник особым каким-либо образом благодетельствует народу.

Голод, моровая зараза, громы, землетрясения приписываются духам от злого начала, то есть от дьявола. При сем имени, которое обыкновенно выражается околичными словами, самый неустрашимый грек робеет; к счастью, сей враг православных сам боится ладану. Есть также некоторые слова, которыми можно отвратить грозящее бедствие града; но для заклинания чумы нет сил человеческих: в несчастные дни мора народ видит ужасные призраки и обращается с мольбами к святыне.

Периодические лихорадки приписываются вредоносным влияниям, которых и признаки угадывают по разным явлениям атмосферическим. Есть болезни, происходящие от зависти. Следственно, удивляться красоте, говорить о добром здоровье человека или животного хотя и позволяется, с такой, однако же, предосторожностью, что надобно тут же плюнуть и произнести слово «чеснок», дабы уничтожить действие дурного глаза. Желающий, чтобы в дом его не ходили мертвецы, вбивает в дверь гвоздь, вынутый из гроба. Пишут имя той или другой болезни на треугольном лоскутке, и эту бумагу вешают при входе в комнату больного, надеясь, что он от того выздоровеет. Вслушиваются в распевы наемных плакальщиц и по ним гадают. Считают необходимостью разбить горшок, когда покойника понесли на кладбище. Трепещут, увидев содрогание листка древесного или услышав крик совиный; приходит в ужас весь околоток того места, где голос птицы лилька нарушил молчание ночи. Ежели заяц перебежал дорогу перед путешественниками, весь караван останавливается и выжидает, доколе какой-нибудь прохожий, не видавший опасного зверька, не разрушит очарования, перешедши через след зайца. Пугаются, когда натощак услышат крик ослиный, также, когда при восходе солнца встречаются с попом или с монахом: от того и другого непременно случится упасть в тот день с лошади или же претерпеть какую-нибудь беду непредвидимую. Земледельцы теряют бодрость, заметив молнию на восточном небе. Затмения почитаются предвестниками несчастий, а при появлении кометы дервиши турецкие предсказывают падение какого-нибудь завоевателя.

Народное суеверие пробуждается даже при знаках телодвижений. Если уставить против кого-нибудь руку с простертыми кверху перстами, этот, боясь очарования, воскликнет: «Не околдуй меня!» Не имеет ли это какого-либо отношения к трогательной жалобе одного из пастухов у Вергилия: Nescio, quis teneros fascinat agnos.

Пять пальцев служат равным образом выражением презрения, неучтивости и даже обиды. Произнося число пять, обыкновенно просят извинения, ибо оно почитается неприличным между людьми хорошего общества и зловещим: оно выражает нечто неопределенное, отвергнутое каббалистиками.

Опасно также заводить речь о рогах, которых даже самое имя произносить избегают. Тщетно стали бы вы доказывать туркам, что рог есть эмблема силы, — жидам, что Моисей, сходя с горы Синайской, явился с рогами на челе, — грекам, что Священное Писание концы креста называет рогами креста: одно уже имя почитается обидою между народами Востока. Магометанин обойдет рога, разбросанные на дороге, и всячески остережется наступить на них; грек с ужасом отскочит, увидев перед собой улитку, жид плюнет себе за пазуху, встретив где-нибудь ветвистую красу оленя; слово же кератас (рогатый) почитается оскорблением самым жестоким, какое только нанести можно человеку. Бесславие падает на жену и детей обиженного; ругательные порицания именами подделывателя бумаг, вора, убийцы почитаются безделицей в сравнении с словом «рогатый». Имя зайца (таушан), которое турки дают жителям островов Архипелажских, столько же им ненавистно, как и древним гражданам Региума, которых Дионисий Тиран принудил изображать сие животное на монетах города, в знак их трусости.

Сновидения, занимая второе место после магии знаков и слов, имеют большую значительность; и сон, вместо того, чтобы служить отдыхом после движений, бывает виною многих беспокойств для пламенной головы грека. Привиделся ли медведь, осел и проч. — несомнительный знак, что то был злой дух, что он покушался или дать какой-нибудь вредный совет, или навести на гибельное предприятие, подобно тому, как дурной сон представился некогда Агамемнону, и вот причина раздора в семействах. Напротив того, турок есть эмблема гения доброго! Река, вода чистая и свежая предвещают жизнь долгую и счастливую. Такова слабость народа, пораженного несчастием: сны утешительные или приятные дают ему повод к мучительным опасениям!

Натура представляет грекам бесчисленное множество призраков. Ни Грации, ни Венера, увенчанные анемонами, уже более не играют при светлом источнике, но места их заняли другие гении, так называемые Анараиды. Они являются пастухам, затрагивают их, похищают неосторожных и безвозвратно. Так исчез Гилас в объятиях Наяд, когда Аргонавты отправились искать новой земли и сокровищ под другим небом; так Нарцисс истаял в кристалле Нимф Лаврентских: так и в новейшие времена гибнут любовники Анараид пленительных, но вероломных и опасных. Но к сим источникам, во дни храмовых праздников, стекается народ, пьет из них воду и находит врачевство от болезней. Священнослужитель именем Бога истинного освящает сии купели Парнаса или Пинда, и греки в полной уверенности, что Анараиды делаются тогда незлобивыми, смело прибегают к целебной силе воды благословенной.

Читатели помнят о волшебницах фессалийских, превращавших людей в разных животных посредством пития магического. Сии ведьмы живут в пещерах, в местах сухих и пустынных; иногда бывают слышны охриплые голоса их вместе с воем волков и визгами шакалов. Одно имя их, опасное для того, кто произнес бы оное, бывает уже причиною несчастия. Они имеют чудовищные связи с мертвецами (бруколаками), коих тела, пораженные проклятием, не истлевают в могиле.

Это духи враждебные, чада тьмы. Зато уже весна имеет своих Сильфов, легких и любезных. Лишь только фиалки появляются на берегах Ахелоя и Арефона; лишь только тихое дыхание Зефира оживит деревья померанцев и мирт в Кассиопии или на берегах Памисса, лишь только Елида и Мессения украсятся цветами подобно супругам новобрачным, которые в то же время возлагают на себя венки своих обетов — вдруг Природа наполняется невидимыми существами другого рода. Телониями называются души детей, умерших без крещения, они выходят из преисподних обиталищ и покоятся на легких парах утра. Мать, оплакивающая милый плод своей нежности, слышит голос его вместе с шумом южного ветра; она вздрагивает при шелесте листьев, которой метается с его вздохами, и при журчании ручья, коего течение есть образ краткой жизни того, что существовало несколько минут и переселилось в вечность. Она стонет, как птица, у которой похитили ее малюток, и, дабы успокоить Телоний, жжет ладан перед иконою Богоматери, убрав ее белыми розами.

В течение сорока дней после праздника Воскресения Христова скорбные души, обитатели лона Авраамова, носятся над лугами разноцветными. Пчелки, бабочки, насекомые крылатые суть не что иное, как вместилища сих душ, прилетающих утолить жажду свою из чашечек цветков блестящих. В то время и ночи священным действием своим и гармоническими звуками благоприятствуют православным. Росы имеют особенную силу врачевать накожные недуги. Наконец переход Майской Нимфы сопровождается особым торжеством: двери домов украшаются цветами; народ идет на холмы, чтобы, гуляя, подышать воздухом возрожденным, который почитается спасительным средством от лихорадок.

Летом и осенью бывают сборища и празднества: но зима, с мрачными ночами своими, влечет вслед за собою плачевные призраки. Все уверены, что тогда шатаются оборотни, называемые у греков Савазии, также пагании или оноцентавры. Сии нечистые твари, по мнению народа, суть не что иное, как жиды онолатры, ищущие Мессию, лежащего в колыбели, с тем чтобы погубить Его. Они бродят, начавши со дня Рождества Христова до Богоявления. Греки представляют себе пагании тощими колдунами, имеющими голову осла и хвост обезьяны; чудовища бегают по полям, сбираются на перекрестках; взывают к луне, чтобы она освещала их пиршество, на котором жрут лягушек и черепах водоземных, которые почитаются нечистыми. Но после освящения воды немедленно исчезают сии отвратительные чудовища: ночам возвращается чистота их; небо примиряется с землею; бури прекращаются (так полагают, по крайней мере) и северо-западный ветер снова начинает господствовать над морями Греции.

Эпохи внутренней семейственной жизни равным образом носят на себе признаки идей мифологических, и в распоряжения по хозяйству вмешиваются особые причины. Для очага назначается определенное место. Берут меры, чтобы не лежать ногами к двери, ибо такое положение было бы предзнаменованием смерти. Дома должны быть вычищены, очаги подновлены ко дням Пасхи, в продолжение которых питаются красными яйцами и едят символического агнца. Ломают чашку, если ее лизала собака, или же отдают ее полудить снова. Во время грозы собак и кошек выгоняют из комнаты, думая, что присутствие сих животных привлекает громовые удары. Во время бури матросы видят сидящего на корме св. Николая, а летающие и пристающие к мачтам огни морские служат для них верным предвестием близкого покоя после непогоды.

В семействах места Пенатов заступила святыня, чтимая христианами. Но священные предметы вымениваются на деньги (ибо их не покупают) не иначе, как с наблюдением некоторых предосторожностей. В горячую воду кладут часть животворящего древа или другую вещь, приобретаемую как святыню, водой этой разводят муку, ставят тесто, и если оно поднимется без дрожжей — знак, что святыня неподложная.

К сим предметам поклонения обыкновенно прибегают с мольбами об исцелении разных болезней; но с душевными недугами обращаются к существам невидимым. Юная гречанка, ощутив внутреннее движение, дотоле неизвестное, посылает нянюшку свою с пирогами и с медом в какую-нибудь пещеру; велит ей просить Мир, чтобы послали ей супруга, какого сама желает. Новобрачные молят сих же духов о плодородии, но женщина, у которой под сердцем затрепетал плод ее супружества, прибегает единственно к Богу хранителю, прося ниспослать благословение на имеющего родиться. С появлением на свет дитяти суеверие опять вступает в права свои. Под подушку новорожденного кладут сдобный пирог, золотую монету и саблю[61], чтобы доставить ему изобилие, счастье и мужество. После сей церемонии празднуется пятый день, амфидромия, или по-нынешнему посещение Мир[62]. Самая бедная хижина облекается убранством торжественности, для принятия добрых господ, всегда невидимых, хотя они же уносят молочную лихорадку от родильницы. Несмотря на такую благодетельную их внимательность, родильницу одну никак оставлять не должно, чтобы они не сломили ей шеи; ибо Миры, впрочем весьма добрые, будучи устарелыми девками, питают зависть к счастливому состоянию матери.

После сих языческих обрядов совершают крещение над младенцем, которому дают имя, заимствуемое из Истории или из Четьи, например: Фемистокл, Милтиад, Константин, Иоанн, Пенелопа, Екатерина. Остерегаются только наименовать дитя именем отца или матери: мысль та, что новорожденный должен сам прославить свое имя, или же одного себя опозорить, если бы совратился с пути чести.

Дети растут без присмотра, единственно под влиянием Природы благодетельной. Но достигши известного возраста, мальчики отдаются в школу для науки чтению и письму, под руководством не слишком грамотных учителей, которые однако же отнюдь не кажутся юношеству пугалами в печальных одеждах и не вооружены батогами, как будто бы надлежало иметь дело со стадом невольников. По действию ли инстинкта, по рассудку ли, признано за полезное возбуждать в юношах охоту к учению грамоте и с любовью наставлять их в законе веры; таким образом стараются усыпать розами путь сухой и жесткий. Убеждение, которое древними причисляемо было к Грациям, председательствует и у нынешних греков при публичном учении, конечно, весьма далеком от совершенства, но достойном всякого уважения; ибо посредством его христиане получают необходимые сведения, дабы чувствовать преимущества религии. И сему-то простому учению обязаны греки тем неоцененным счастием, что с гордостию называют себя поклонниками Креста Господня и отвращаются от благ временных, ежедневно предлагаемых им за требуемое отречение от веры праотеческой. Таким образом, грек со дней юности видит пред собою путь Иисуса Христа, который отверзает очи народа, как говорит Тертуллиан, дабы уведал он истину; таким образом, грек отметает заблуждения, коего господство имеет основанием своим невежество и гордость, сродную человеку. Вот почему грек, будучи бедным и несчастным, всегда привязан к обрядам своей веры, которую заставили его полюбить с младенчества тем, что взорам его представляли красоту ее небесную. Праздники, ежегодно возобновляющиеся, сопровождаемые увеселениями, суть истинно дни счастия для грека. Врата церковные украшаются тогда цветами, и грек подходит к святилищу с благоговением в сердце, но вместе и с радостью на лице — с радостью, которая напомнит всякому, что Бог христиан есть Бог благости. Наконец, вера греков ознаменована печатью их климата, в котором везде встречаются зрелые плоды подле цветов душистых.

Девицы не столько сведущи, как юноши; им не должно знать грамоты и они растут перед глазами своих матерей. Приучаемые с малолетства к покорности, они участвуют в заботах по хозяйству. Доля их — терпеть, потому-то с ними никогда не говорят об удовольствиях свободы: знакомить их с такими понятиями значило бы готовить для них запас тоски и грусти. Каждая из девушек имеет для себя один прекрасный день в целой жизни — это день брака.

Праздник свадебный, равно как и во времена древние, есть обряд весьма важный у греков, и каждый из них чрезвычайно дорожит залогом чистоты девической. Родители, которые ни на минуту не спускают дочерей с глаз своих, единственно имеют в виду сию непорочность; несмотря на то, мысли последних далеки от целомудрия, вменяемого им в непременную обязанность. Этому, впрочем, виною нескромность отца и матери — нескромность, свойственная нравам первобытных народов, у которых зачатие, возрождение, плодовитость и бесплодие называются просто без оговорки словами, изгнанными из словаря благопристойности. Каждая гречанка в этом отношении уже с испорченным сердцем выходит из состояния девического, и ее добродетель была бы в не малой опасности без помощи решеток и без надзора служительниц, обыкновенно состоящих под ведомством свекрови.

Не стану исчислять всех посольств и взаимных посещений, предшествующих сговору и обручению, ни обрядов, которые надлежит исполнить прежде свадьбы; в противном случае я должен был бы говорить о банях, об очищениях и о многих других затеях, исчисленных св. Августином. Вера вступает в права свои не прежде как по пришествии новобрачных к алтарю, обыкновенно учреждаемому в доме невесты. Служитель истинного Бога, сам будучи и отцом и супругом, воссылает мольбы к Небу о плодородии новой четы; возлагает брачные венцы на жениха и невесту, и после присоединяется к обществу. Все идут в дом к жениху, имея в руке по миртовой ветви; дорогою поддерживают новобрачную при ее изнеможении.

Есть множество чудесных способов очищать молоко у женщин или снабжать оным скудных кормилиц — дело превеликой важности, тем более что почти все матери сами кормят грудью. Говорить ли также о составе для напитков, которыми привлекают в любовь к себе, об гадании обычном между взрослыми девицами, наконец, о средствах сохранить свежесть и красоту пола, которого жизнь, по словам Гиппократа, есть болезнь продолжительная?

Ах! жизнь греков еще хуже продолжительной болезни. Каждый день, живучи на земле скорби, подобно антиохийцам, когда разрушили они статуи Феодосия, каждый день подданные трепещут, страшась гнева государя своего, который чужд народу. Каждый день вопрошают друг друга: Кто взят в минувшую ночь? Кто был брошен в темницу или бит лозами? Кого предали казни? Ибо явиться перед судилищем проконсулов есть то же, что и быть осужденным. Повсюду ужас, одна лишь вера, точно как и во времена Златоуста, подкрепляет народ в его бедствиях. Да перестанут же путешественники оскорблять народ несчастный, да воздержатся от бесчеловечных насмешек и да не укоряют его унижением!