«Хорошо, что я выше предрассудков и не верю предчувствиям; никакие приметы не заставят меня раскаиваться в данном слове»

Предрассудки, или Что встарь, то и ныне

Вхожу к одному моему приятелю и застаю его в сильном волнении духа. Он прохаживался большими шагами по комнате, потирал руки, внезапно останавливался, делал странные телодвижения и был, как говорится, вне себя. «Что с тобою сделалось?» — спросил я с беспокойством. Он молчал. «Скажи, ради Бога, что такое случилось?» — «Я готов завтра же бросить все и бежать!» — сказал он. — «Куда?» — «Все равно, хоть в Киргизскую степь». — «От кого же бежать?» — «От людей». — «Ты сердишься на людей, — сказал я, — это, брат, старое. Вспомни, что ты сам принадлежишь к роду словесных тварей — и что если б даже вздумал скрыться в пещере, то и тогда останешься сам с собою — а на первый случай и этого довольно. Сердиться на людей за их пороки есть то же, что желать, чтобы лед не был холоден, а огонь жарок. Законы природы не изменяются по нашим прихотям. Страдай, терпи, наслаждайся и заставляй других терпеть…» — «Полно, полно! — вскричал приятель. — Философия твоя совсем не кстати; я вовсе не намерен требовать от людей невозможного — но хочу непременно, чтоб они были людьми, а не попугаями, чтобы не употребляли во зло благородного названия образованности, и, окружая себя всеми произведениями человеческого гения, сего, так сказать, отпечатка бессмертия души — не были столь же дики и суеверны в великолепных городах, как гренландец или эскимос в своей снежной хижине. Одним словом, я хочу не картин, не декораций просвещения, но благодетельных его плодов; не блеску, но теплоты и благотворного света, который бы руководил людьми на поприще жизни и прогнал мрак невежества». — «Ты многого желаешь, любезный друг, сказал я; в самом просвещенном государстве ты найдешь темные места, точно так же, как в самой лучшей картине». — «Я должен короче объясниться с тобою, — отвечал приятель, — повторяю, что не требую невозможного, но хочу, чтобы высшее сословие, называющееся и называемое образованным, которого каждый член готов стреляться с вами, если его не назовете просвещенным и образованным, чтобы высшее сословие, говорю я, истребило в недрах своих предрассудки и суеверия, остатки варварства, в которые не должна даже верить ныне порядочная нянюшка». — «Согласен, — сказал я, — но неужели между просвещенными людьми находятся предрассудки, это порождение невежества?» — «Садись и слушай, — возразил приятель, — я расскажу тебе сегодняшнее мое приключение, и ты подумаешь, что мы живем еще во времена Крестовых походов!

По доверенности моей тетки мне надлежало получить двадцать тысяч рублей от господина Богатонова для уплаты долгов в разных магазинах, которые ежегодно поглощают три части дохода на украшения ее бывших и настоящих прелестей трех ее дочерей. Проживая в деревне, я бывал по соседству в доме Богатонова, но в столице, где каждый круг знакомых живет отдельно между собою, как бы на особом острову, я потерял из виду это старинное знакомство. В 9 часов утра я отправился к Богатонову — вся наружность представляла, что дом его устроен по образцу европейскому. Меня встретил швейцар, спросил мою фамилию и, не находя меня в списке людей, для которых барина всегда нет дома, позвонил в колокольчик, и я, взошед по лестнице, встретил лакея, который отворил мне двери в приемную залу. Вышел камердинер и вежливо спросил меня: "Не проситель ли я?" — "По счастию, нет, — отвечал я, — но старый знакомый, пришедший за делом". — "Итак, я сейчас доложу", — сказал камердинер, подвинул стул к камину и скрылся. Через десять минут я услышал шарканье и, зная, что это означает важную утреннюю поступь знатного человека в халате, поспешил навстречу. Дверь отворяется — это Богатонов. "Здравствуйте, почтеннейший!" — вскричал он. Я протянул руку, чтобы поздороваться, но Богатонов отступил три шага назад, примолвив: "Войдите, войдите в комнату. Вы знаете, что чрез порог не хорошо здороваться". — "Совсем не знаю, — отвечал я, — и приветствую везде людей, которые от меня не отворачиваются". — "Вы забыли нас, — сказал Богатонов, — и совсем не посещаете". — "Дела, болезнь", — отвечал я. — "Обыкновенные отговорки, — подхватил Богатонов, — но я хочу представить вас жене моей и целому семейству, которое очень вам обрадуется. Помните ли, как мы весело проводили время в деревне?" — "Очень весело", — сказал я сквозь зубы, потому что лгал из учтивости. — "Жена моя с детьми и своими сестрами сидит теперь за чайным столиком. Пойдемте к ней; только я должен вас предуведомить, что она сегодня не очень весела, потому что левою ногою встала с постели". — "Как, разве у вашей супруги болит левая нога, и она, вероятно, ушиблась или оступилась?" — спросил я. — "О нет! — отвечал Богатонов. — У нее ноги здоровы, но вы знаете, что это означает несчастие". — "Опять не знаю, — сказал я, — ибо если б ступить левою ногою означало несчастие, то природа, для избежания оного, одарила бы нас одною только ногою, чтобы не было ни левой, ни правой". — "А почему знать, — возразил он, — может быть от того так много несчастия в мире, что люди созданы с двумя ногами?" — "Несчастие происходит от головы и сердца, — отвечал я, — а не от левой ноги". — "Полно, полно, — сказал Богатонов, — я и забыл, что вы философ и сочинитель. Пойдемте!" — Целое семейство приняло меня очень приветливо, особенно сестры г-жи Богатоновой, с которыми мы играли в деревне французские комедии, в коих я всегда представлял роль любовников. Ты знаешь, что для романтических женщин и театральная роль любовника имеет прелесть и оставляет приятное воспоминание. "Ну, видишь ли, Машенька, — сказала г-жа Богатонова своей середней сестре, — что не даром мылась твоя кошка, вот нам и гость". — "И у меня свечка погасла, — подхватила младшая сестра. — Я сейчас догадалась, что будет нечаянный гость". — "А приметили ли вы, — сказала середняя сестра. — Что когда Иван вносил вязку дров — полено нечаянно выпало, я тотчас сказала: будет нежданный гостье — Я не рассудил за благо спорить с женщинами о приметах и сидел, потупя глаза в землю. "Давно ли получили письма из деревни? — спросил, наконец, Богатонов. — Что нового в наших краях?" — "Вчера получил печальное известие, — отвечал я, — наш сосед, добрый ротмистр Безпечин, скончался". — "Ах, как жаль! — воскликнули дамы. — Он был такой весельчак!" — "И славный охотник, и знаток в лошадях, — сказал Богатонов. — Недаром у меня чесалось переносье, — продолжал он, — я угадал, что о мертвом слышать". — "Если бы сия примета была справедлива, — отвечал я, — то во время господствовавших насморков в нынешнюю сырую погоду надлежало бы быть моровой язве, чтобы за всяким раздражением носовых нервов получать известие о мертвом". — "Неужели вы не верите приметам?' — спросила меня хозяйка. — "Не верю, сударыня". — "Что же вас предостерегает от несчастия и разных неприятных случаев?" — "От напасти хранит Бог, а предостерегает здравый рассудок". — "Это фразы, сударь, фразы, — возразила хозяйка, — итак, знайте, что у меня под окном целую ночь собака выла; я предчувствовала, что будет покойник в семействе, а вам известно, что покойный ротмистр был двоюродный племянник моей троюродной тетушки". — "Завидую вашему познанию будущности, но не могу верить тому, что противно моим правилам и понятиям". — "Как вам угодно, останемся при своем, — сказала улыбаясь хозяйка, — но я буду наблюдать за вами и мимо вашей воли предостерегать от несчастия". — "Много благодарен за соучастие!" — Наконец, надлежало объясниться по делу, и я сказал Богатонову о причине моего прихода. "Я очень обязан вашей тетушке, — отвечал он, — за то, что она продала дешево хлеб для моих винокурен — но сегодня мне нельзя платить денег потому, что я в понедельник никаких дел не предпринимаю, а особенно не выдаю денег". — "Помилуйте! — вскричал я. — Чем понедельник хуже вторника? Одно солнце светит во все дни; земля равно питает и производит свои произрастания; небесные тела следуют одному порядку и люди делают одинакие глупости — почему же понедельник должен иметь влияние на частные дела, которые происходят от обыкновенного стечения обстоятельств, должны иметь свое начало и конец сообразно с возe можностию и зависят от наших сил, способностей, узаконений, а не от наименования или порядка дней в неделе. Таким образом, в понедельник не надлежало бы присутствовать в судах, в лавках, читать, писать, готовить кушанье и проч.". — "Воля ваша, изъясняйте как вам угодно, — отвечал хладнокровно Богатонов, — но я не преступлю моего правила, ибо в этих вещах не рассуждаю". — "Оттого-то, что вы не хотите рассуждать, происходят приметы", — отвечал я. "Вспомни, — сказал Богатонов жене своей, — как у меня вчера чесалась левая рука — видишь, что пришлось отдавать деньги". — "А у меня, напротив, чесалась правая рука", — сказала хозяйка. — "Это оттого, что ты завтра получишь деньги на покупку шали, которую ты выбрала для себя у бухарца". — За изъяснение этой приметы нежный муж награжден был поцелуем, а я вознамерился распрощаться с Богатоновым, сожалея о напрасном приходе, а еще более о том, что трое детей его были свидетелями нашей беседы и без сомнения заразятся подобными же предрассудками. Богатонов очень вежливо извинялся, просил меня прийти завтра и даже проводил до самой передней. Второпях и в досаде я накинул на себя шубу навыворот, и Богатонов промолвил: "Вот и это худой знак, и как бы наказание за вашу недоверчивость к понедельнику. Навыворот надеть платье, значит, быть пьяну или биту". — "Пьян я буду разве восторгом, — отвечал я, — а бит был и теперь — но только нравственным образом. Между тем прощайте до завтра". — Я спешил на улицу и, захлопнув за собою двери, еще оглянулся кругом, чтоб увериться, не в лесу ли я. Для рассеяния моего горя я пошел к нашему общему приятелю Веселину которого просвещенный ум и любезность долженствовали вознаградить меня за мою неудачу. Я вспомнил, что сегодня день именин старшей его дочери, умной девочки лет 11-ти; и так по дороге зашел в английский магазин и купил игольник с иголками. Я не застал дома Веселина и так, поздравив дочь его, отдал ей подарок. Г-жа Веселина очень благосклонно приняла этот знак моего внимания и сказала своей дочери: "Возьми, душа моя, гривенничек и отдай Архипу Фадеевичу; ты знаешь, что железа нельзя дарить, а должно продавать". Я не мог скрыть моей досады. "Неужели и вы верите в приметы? — спросил я. — Едва лишь выбрался из области очарования и снова попал в волшебный замок. При вашем просвещении, при вашей любезности можно ли заниматься такими пустыми вещами?" — "Нет, сударь, — возразила г-жа Веселина, — я сама прежде смеялась, но опыт удостоверил меня в противном. Приметы мои всегда сбываются. У меня сегодня разбилось зеркало, и я чрезвычайно беспокоюсь, чтобы не случилось несчастия". — "Несчастие — потеря зеркала", — отвечал я, невольно рассмеявшись и потирая правый глаз, который, не знаю, как-то засорился. Г-жа Веселина тотчас вывела из сего важные последствия. "Вот видите, вы смеетесь, потому что у вас правый глаз чешется, а мне верно плакать, потому что у меня чешется левый глаз". — "Ах, сударыня! у меня чешется язык, чтобы сказать вам, что матери семейства, женщине воспитанной и образованной, право стыдно верить предрассудкам, которые неприятно встречать даже в самом народе; предрассудкам, которые перейдут к детям и заразят оным целое поколение". — "О! вы, господа ученые, ничему не верите". — "Верим вероятному и полезному для блага рода человеческого, но вооружаемся противу странных и вредных предрассудков, которые делают человека невольником всех окружающих его предметов. Между тем, позвольте попросить у вас иглы с ниткою, чтобы сшить рукопись одной статьи, посылаемой мною в журнал 'Северный Архив'". — "Лизанька! — вскричала г-жа Веселина. — Подай мне иголку!" Дочь принесла, и г-жа Веселина, отдавая мне оную, уколола меня в палец так больно, что я невольно вскрикнул. "Помилуйте, сударыня, — сказал я, — довольно, что меня будут колоть критиками и эпиграммами по напечатании статьи: зачем же вы хотите колоть меня перед выходом оной в свет?" — "Эта операция не касается до вашего сочинения, — отвечала г-жа Веселина, — но, подавая иголку, надобно непременно уколоть, чтобы не поссориться". — "Я скорее поссорюсь за предрассудки, нежели за оказанную мне услугу". — "Однако ж время не терпит, простите, до свидания!"

Вышед на улицу, я начал раздумывать о непостижимости нравственной природы человека, который нередко соединяет в себе удивительные противоположности: сомневается в очевидных и, так сказать, математических истинах и верит исчадиям уродливого воображения. На повороте в другую улицу попался мне г-н Грифонин, который, не дав мне времени опомниться, начал рассказывать мне о своей ссоре с хозяином дома, где он нанимал квартиру. "Представьте себе, — сказал он, — между нами однажды пробежала черная кошка, и с тех пор из лучших друзей мы сделались врагами". Он хотел продолжать, но это объяснение так рассердило меня, что я, приподняв шляпу, бросился бежать от него изо всех сил. "Опять приметы, — думал я, — опять предрассудки! Куда мне скрыться от них?" Между тем ударило три часа, и я вспомнил, что обещал сегодня обедать у приятеля моего, Хлебосолова, у которого в сей день собирается очень приятное общество. В передней мне сказали, что господа только что сели за стол, и я, по короткому моему знакомству, без обиняков, явился в столовую залу. Добрый хозяин чрезвычайно обрадовался и громогласно вскричал: "Подайте прибор, милости просим!" Но хозяйка, окинув взором гостей, побледнела от ужаса и дрожащим голосом сказала своему сыну: "Встань, Ваня, и сядь за особенный стол". — "Зачем, — спросил Хлебосолов, — места довольно". — "Пожалуйста, не спорь, — возразила хозяйка, — сочти, нас будет тринадцать человек за столом, включая Архипа Фадеевича". — "Какая нужда?" — сказал Хлебосолов. "Очень большая, — отвечала жена его, — ибо непременно будет покойник. Я крайне боюсь этой приметы и прошу тебя исполнить мое желание". Я от досады не мог промолвить ни одного слова и принялся за суп, углубя взор мой в тарелку. "Пожалуйте, подвиньте ко мне соль", — сказал я дочери г-на Хлебосолова. Мать торопливо посмотрела на девушку и воскликнула: "Смейся, смейся, душа моя, подавая соль, чтобы не поссориться"; — и милая девушка противу желания должна была показать свои прекрасные зубы. У меня с досады затряслись руки, и я уронил солонку. "Ах, Боже мой! — воскликнула г-жа Хлебосолова. — Будет беда, соль просыпалась!" — Несколько пожилых женщин повторили аханье, и грустное молчание заступило место веселого разговора. Хлебосолов хотел что-то сказать противу предрассудков, но его не слушали, повторяя, что весьма странно не верить приметам, которым верили наши предки и ныне верят в лучшем обществе. Мы завели речь о других предметах. Между тем сидевший по левой моей стороне гусарский офицер попросил меня налить ему в рюмку сотерну. Я взял бутылку и лишь только влил несколько капель, как пожилая тетушка г-на Хлебосолова закричала звонким голосом: "Не наливайте через руку, это худая примета, или ссора, или несчастие!" Досада моя обратилась наконец в смех. "Худая примета, сударыня, — сказал я, — когда за столом нет вина, ссора, когда его много, а несчастие, когда оно составляет единственное упражнение человека". Сама хозяйка несколько развеселилась. "О чем вы думали минут за десять до вашего сюда прихода?" — спросила она меня. "О вашей любезности, сударыня", — отвечал я из вежливости. "На этот раз я вам верю, — примолвила она, — ибо взявшись за первый кусок, я вздумала об вас и сердилась, что вы изменили слову и не пришли к нам обедать. Вот видите, что мои приметы сбываются". — "В этом случае из самолюбия я готов верить приметам", — отвечал я. Известно, что к концу стола веселие сильнее действует в собеседниках, и наша беседа сделалась живее. Казалось, что все уже приметы кончились, однако ж прозорливая тетушка заметила, что один из гостей, г-н Свирелкин, сидел между двух сестер, и сказала ему: "Вам жениться в нынешнем году". — "Очень рад, сударыня, но почему вы это узнали?" — "Потому что если кто между двух братьев или между двух сестер, то верно или замуж идти или жениться". Наш Свирелкин весьма обрадовался этой примете и, разнежившись, начал осыпать вежливостями своих соседок, но в самое это время мы встали из-за стола и перешли в другую комнату пить кофе. Входя в залу, хозяйка рассердилась на лакея и немедленно погасила одну из трех свеч, стоявших на столе. "Знайте, господин недоверчивый, — сказала она мне, — что три свечи на столе весьма дурная примета — и означает покойника". Я засмеялся, и добрая г-жа Хлебосолова также не могла не улыбнуться, искренно сожалея, как она говорила, о моем упрямстве. Между тем богато убранная кормилица вошла в комнату, держа на руках прекрасного, как амур, младенца, последний залог любви счастливого супружества господ Хлебосолоe вых. Я не мог удержаться, чтобы не воскликнуть: "Какой прелестный и здоровый малютка, как он свеж и румян!" В сию минуту ребенок закашлял и заплакал, а мать и тетушка обратились ко мне с упреками, уверяя, что я моими похвалами сглазил его. Г-жа Хлебосолова и тетушка хотели принудить годовалое дитя плюнуть, чтобы рассеять действие моего дурного глаза. Ребенок еще более расплакался, мать начала сердиться, отец заботиться, тетушка поглядывать на меня косо и что-то говорить сквозь зубы. Кормилице велели отнести ребенка в детскую, чтобы обмыть его нашептанною водою с угольями; все дамы и сам Хлебосолов побежали туда же; все пришло в расстройство, все почитали меня причиною случившегося несчастия, и я, схватив шляпу, бросился бежать домой и, как видишь, нахожусь в досаде, в отчаянии, что принужден жить с людьми, которые, принимая на себя личину образованности, скрываются во мраке невежества от благодетельных лучей истинного просвещения и гоняются за болотными летучими огнями. Что пользы во множестве книг и журналов, издаваемых в разных странах Европы, когда люди лучшего общества, так называемого большого света, почерпают первые впечатления от своих нянюшек и дядек, впоследствии учатся красноречию во французских романах, познанию людей в гостиных, а философии в поэтических вымыслах разгоряченного воображения! С такими людьми вся жизнь покажется вечным понедельником».

 «Любезный друг! — сказал я. — То, что в тебе производит отчаянье, во мне возбуждает смех. В Киргизской степи ты также найдешь бурханов, ворожей и предрассудки; но там ты бы не сделал из них никакого употребления, а здесь я первый воспользуюсь ими и составлю статейку для моего журнала, которая если не принесет ни пользы, ни удовольствия моим читателям, то по крайней мере наполнит листок — а это также важная вещь для журналиста».

Ф.Б.