После бала к разводу ль ходить?!

А Милорадовичу однажды сказал: «Господин Милорадович! Я бы вам не советовал после бала ходить к разводу!» — «Виноват, Ваше сиятельство, опоздал». Так отвечал Милорадович.

Спустившись еще ниже, пошли по ущелью. Вдруг слышим, что неприятель укрепился за каким-то Чёртовым мостом. И точно, мы как будто опускались в чёртово гнездо: на каждом шагу натыкались на скалы и крутые обрывы, а внизу, в пропасти, реку ворочает, словно камни в пыль перемалывает.

Теснота такая, что двум человекам в ряд идти опасно: а где из щели ветром так и хватит, что не устоишь на ногах! туман, словно кисель какой, — так и висит на плечах.

Однако у Чёртова моста передние войска сбили неприятеля. Нам пришлось проходить уже по готовому мосту, около которого господа офицеры сами хлопотали и уцелевшие бревна связывали шарфами.

Француз ухитрился было растащить бревна, чтобы не дать нам ходу, — да не поддержало и это. Кто через мост, а иные так просто вброд перебрались на ту сторону и погнали француза. Версты четыре преследовали его вниз по берегу реки и только в сумерки оставили его в покое, когда нам приказано было остановиться, чтоб обождать тянувшиеся по ущелью войска.

Спустились с гор, каждый из нас сказал: «Ну, слава Богу! Горы вон где — мы теперь на ровных местах».

После этого, кажется на следующем переходе, раздавали Анненские кресты, по три в каждую роту. На них было сказано, что за отличие. Все равно как нынче Георгиевский крест, то же тогда значил и Анненский. А кресты-то навешивал сам полковник Санаев, да не кому-нибудь, а тем, кого именно знал, что по заслугам стоил. И подлинно, что новые кресты мы увидали на молодцах из молодцов!

Однако, Ваше благородие, не в похвальбу будь сказано, за Швейцарский поход все были достойны получить хоть не по кресту, так по крайности по медали. Оно, во-первых, более потому, что труды наши были оченно тяжкие, было голодно, да и холодно, а движения частые да скорые, а второе, что места, где проходили, были никак не способные: все горы да скалы, под ногами грязь или голый камень — обувь наша совсем поизносилась.

А что касается до неприятеля, так он не запугал нас: словно как воронье черное, понасажался на горах, мы знали, как надо подходить к этой дичи!

Вот хоть бы тут мы опять полезли в горы и снова с князем Багратионом пошли впереди всех. А неприятель — он, сказывают, укрепился у Швеца158. Ну, думаю себе, слава Богу, хоть один город попался с русским прозвищем, а то пришлось бы пройти Швейцарию, не запомнивши ни одного названия. Другой бы, пожалуй, и не поверил: словно как там и не был!

Так вот-с, через гору-то мы и ползем. Кто станет, оправится, сумку перебросит на другое плечо, а кто так остановится, прикладом постучит, товарища сождет, табаку понюхает да опять побежит…

А князь тут же с нами едет да иногда оборачивается назад. Уж совсем на спуске он вдруг остановил нас, а сам вперед поскакал.

Туг немного отдохнули, а народ тем временем сзади подошел. Уж сумерки настают, глядишь, он, наш отец, подъезжает к нам и говорит:

— Ну, братцы, отдохнули?

— Отдохнули, Ваше сиятельство!

— Теперь с Богом за мной! Да как за деревней крикну «ура!», так принимать не зевай, да так… чтоб у неприятеля душа дрогнула! В улицы бегом и кто с ружьем попадется, коли его!

Ведь вот, Ваше благородие, Багратион так умел сделать, что француз, покидавши все пожитки, удирал от нас, как собака, поджавши хвост. Ничего, здесь мы славно переночевали на их квартирах.