ВЕК ЗОЛОТОЙ ЕКАТЕРИНЫ


Трон, покачнувшийся в июньском Петербурге

Внук Петра Великого Петр III процарствовал в России всего лишь полгода. Когда, бывая в Третьяковской галерее в Москве, останавливаешься около его фигурного портрета во весь рост, при всех регалиях и на вовсе безоблачном, ничего дурного не предвещающем фоне, пытаешься угадать по мелким деталям хоть какой-то намек на грядущую трагедию. Но нет ничего в этом огромном полотне, что хоть немного известило бы зрителя о том, что скоро случится. Ни штриха, ни блика, ни знака судьбы.

Необыкновенным и почти фантастическим протекает короткое, «метеоритное» правление. Но еще более удивительным становится его «возвращение» в Россию. Не менее дюжины самозванцев в самой империи (чего стоит один лишь Емельян Пугачев, он же Петр III!) и за границей. А легенды, родившиеся с уходом императора и возродившиеся в народе десятки лет спустя, продолжали раскачивать устоявшуюся версию об исчезновении этого несчастного монарха. И пожалуй, ни с кем из предыдущих (кроме Великого Петра) и последующих императоров (кроме Павла I) не было связано столько сказаний, притч и невообразимых историй, как с Петром Федоровичем.

Так как же все это происходило в те часы военного переворота в конце июня 1762 года, когда повседневная размеренная жизнь гвардейских и армейских полков Петербурга, казалось бы, не предвещала ничего экстраординарного? Вот что писал об этом историк М. И. Семевский:

«…B светлый июньский вечер 27 июня, когда заря стоит на петербургском небе во всю ночь, сильный удар в наружную дверь заставил вздрогнуть и без того уже взволнованную восемнадцатилетнюю княгиню Екатерину Романовну Дашкову. Несмотря на свое тревожное состояние, она должна была лечь в постель, чтобы не возбудить любопытства в своих слугах и не заставить подозревать таинственных подготовлений.

В эту ночь решалась участь императрицы Екатерины.

Накануне Дашкова узнала об аресте Пассека30; у ней сидел ее дядя, Никита Иванович Панин, когда вошел отыскивавший его артиллерийский капитан Григорий Орлов и сообщил о неожиданном аресте одного из главных заговорщиков. Панин со своей обычной флегмой и хладнокровием принялся рассуждать, что Пассек, вероятно, посажен под арест за какой-нибудь беспорядок по службе. Дашкова горячилась и доказывала, что арест его должен служить сигналом для начала их действий.

Убедить Панина она не могла и просила Орлова поехать разведать обстоятельнее о причинах ареста, и если окажется, что Пассек посажен как государственный преступник, то немедленно уведомить об этом ее и Панина. Лишь только ушел Орлов, Дашкова, горя юношеским нетерпением, выпроводила от себя стеснявшего ее Панина, накинула мужской плащ и направилась к дому Рославлева. На дороге увидела она всадника, быстро мчавшегося ей навстречу. Мысль, что это один из братьев Орловых, из которых она знала в лицо только одного Григория, мгновенно промелькнула в ее голове. Она громко окликнула скакавшего. Тот остановился.

Действительно, это был Алексей Орлов. Дашкова назвала себя и стала расспрашивать. Оказалось, что Пассек арестован за государственное преступление: четверо часовых стоят у дверей и по двое у каждого окна. Григорий Орлов поехал с этим известием к Панину, а Алексей — к Рославлеву. Дашкова распорядилась тут же на улице. Она велела (как потом рассказывала) передать Рославлеву и Ласунскому, чтобы они тотчас отправлялись в свой Измайловский полк и дожидались там приказа встретить императрицу при въезде ее в город. Орловым велела мчаться в Петергоф, уговорить императрицу сесть в приготовленную ею, Дашковой, карету и везти ту в Измайловский полк, который уже подготовлен провозгласить Екатерину императрицей и будет ее конвоировать при въезде в Петербург.

Воображая, что она стоит во главе всего заговора, что ее приказания беспрекословно исполняются и она руководит всем, Дашкова готова была сама ехать встречать императрицу, но портной не принес заказанный ею мужской костюм, вследствие чего она должна была оставаться дома и лежать в постели в мучительном ожидании, когда сильный стук в наружную дверь заставил ее вскочить с постели. В страшной тревоге она выбежала в соседнюю комнату и велела отворить, кто бы там ни стучал.

Вошел незнакомый молодой человек, отрекомендовался Федором Орловым и объявил, что пришел спросить: не будет ли с их стороны слишком поспешным ехать за императрицей? Не потревожит ли ее по-пустому преждевременный призыв в Петербург?

Дашкова вышла из себя. Не считая нужным себя сдерживать, она со свойственной ей надменностью, резко и не стесняясь в выражениях, высказала свое неудовольствие на Орловых, не послушавшихся ее распоряжений.

— Вы потеряли самое дорогое время, — продолжала она запальчиво. — Что тут думать о беспокойстве императрицы! Лучше привезти ее в обмороке в Петербург, чем подвергнуть на всю жизнь заключению или эшафоту вместе со всеми нами!

Орлов ушел, успокоив Дашкову, что брат его тотчас отправится в Петергоф за императрицей.

Неизвестно, точно ли Орловы не решались тогда ехать за императрицей или прикрылись только видом нерешительности, чтобы разведать, в каком настроении находится сестра любимицы императора (ибо Екатерина Дашкова была родной сестрой Елизаветы Романовны Воронцовой, фаворитки Петра III. — С.О.), не колеблется ли она между долгом родства и преданностью к личности Екатерины.

Но Дашкова не колебалась. Желание ее видеть Екатерину на престоле было в эти минуты сильнее, чем когда-либо. Волнение ее достигло высочайшей степени нервного состояния…

Молодая Дашкова не успела еще справиться со своим расходившимся воображением, как Алексей Орлов, быстро промчавшись 28 верст, отделяющих Петергоф от Петербурга, входил в небольшой садик Монплезира. Было шесть часов утра; полная тишина царила в прямых аллеях нижнего петергофского парка, распланированного Петром Великим. Все покоится в бывшем его домике, в котором помещается Екатерина.

Орлов проходит через палисадник прямо к домику, входит в комнату императрицы и говорит совершенно покойным голосом:

— Все готово для вашего провозглашения.

— Как? Что? — спрашивает императрица.

— Пассек арестован.

Екатерина больше не расспрашивает. По уходе Орлова она торопливо одевается в траурное платье, свой обычный ежедневный костюм, и направляется через цветник Монплезира к выходу в парк. Она так ловко проскользнула, что ее лишь мельком заметил один часовой.

Навстречу ей попадаются двое мужчин, императрица быстро поворачивает от них влево и выходит в боковую калитку. Алексей Орлов садится на козлы той кареты, в которой приехал. Друг его, инженерный капитан-поручик Василий Ильич Бибиков, готовится верхом сопровождать императрицу. Екатерина со своей камер-фрау садится в карету, преданный ей камердинер Шкурин становится на запятки, и карета мчится…

Рубикон перейден. Впереди ожидает великую княгиню или жизнь, полная полезной деятельности, славы, блеска, или монастырь, вечное заточение, может быть, смерть…

Между тем к измайловским светлицам31 собралась на рассвете небольшая группа главнейших сторонников Екатерины, главнейших не по чинам, а по горячему сочувствию к предпринимаемому делу. Для Екатерины, равно как и для всех участвовавших, как тогда говорилось, «в секрете», было чрезвычайно удобно положение измайловских казарм. Они находились в предместье тогдашнего Петербурга, недалеко от петергофско-ораниенбаумской дороги. Так что при въезде своем в Петербург Екатерина могла рассчитывать на возможность тотчас опереться на военную силу.

Было около восьми часов утра, когда к одной из рот Измайловского полка подкатил запыленный экипаж. У казарм ждало только 12 человек и барабанщик. Ударили тревогу. Вмиг сбежалось несколько десятков солдат, знавших более или менее, в чем дело. Три роты, осторожно подготовленные своими офицерами, окружают приехавшую императрицу. Она обращается к ним с трогательной речью, которая заканчивается словами:

«Только на вас, моих верных подданных, возлагаю надежду на спасение».

Солдаты отвечают ей дружным криком: «Ура! Да здравствует матушка Екатерина Алексеевна!» Екатерина проходит по некоторым светлицам, прося защиты у измайловцев, и везде слышит тот же ответ:

— Рады сложить свои головы за матушку государыню!

Двое солдат приводят под руки полкового священника, в ризе с крестом. Под открытым летним небом начинается присяга. Утро прекрасно и служит хорошим предзнаменованием. Только что началась присяга, к казармам подъехали извозчичьи32 дрожки, и с них слезает в своем блестящем мундире шеф Измайловского полка Кирилла Григорьевич Разумовский, который заявляет Екатерине свои верноподданнические чувства и тут же принимает присягу. Пример всеми любимого начальника сильно действует на солдат и офицеров; те, которые еще колебались, идут охотно присягать. Не прошло и получасу, как весь полк был на стороне государыни…

Лишь только подъехала Екатерина к семеновским светлицам, ее встречают громкими криками «Ура!». Семеновцы на ее стороне, их начальник, премьер-майор граф Брюс, явно заявил свои верноподданнические чувства, поспешив к ней навстречу с приветствием. Солдаты не вполне понимают, в чем дело, но, не желая отстать от своего начальника и измайловцев, приветствуют Екатерину громкими криками и присоединяются к ее шествию.

Триумфальный кортеж, окруженный двумя полками гвардейцев, медленно, шаг за шагом двигается по нескончаемому Загородному проспекту и заворачивает на нынешний Невский. Тогда это был бульвар с деревянными мостками вместо тротуаров. Тенистые липовые аллеи, окаймлявшие першпективу, кое-где перемежались зелеными лужками. Пустыри окружали деревянные дома, которые носили еще на себе характер Петровской эпохи.

Вот и Аничков мост, перекинутый через Фонтанку, тогда еще не скованную гранитной набережной. Вот и чертоги графа Разумовского — великолепное здание талантливого архитектора — художника Растрелли. За этим дворцом тянется тенистый сад, занимавший все то место, где ныне Александрийский театр и Публичная библиотека. А тут же, против палат любимца императрицы Елизаветы графа Алексея Разумовского, площадь, покрытая дровами и бревнами.

Поезд все двигается. Толпа все растет. Торопливый говор, будоражащие крики оглашают свежий утренний воздух. Быстрее молнии пробегают по этим толпам странные слухи, Бог знает кем распространяемые: «Императора нет на свете, он упал вчерашнего дня с лошади и всею грудью ударился об острый камень!» — «Он после шумной пирушки упал с палубы корабля в море и потонул». — «Государь был на охоте и его нечаянно застрелили». В минуты всеобщего недоумения и переполоха толпа доверчиво принимает любую небылицу.

Никто не знает, куда едет Екатерина. Очевидно, в собор — но зачем: провозгласить ли себя государыней или сына своего возвести на престол? Одно ясно: начинается новое правление — время Петра III прошло безвозвратно…

К неумолкаемым крикам «ура!» присоединяется звон колоколов: духовенство, недовольное Петром III, явно принимает участие в перевороте.

Архиепископ Дмитрий Сеченов, окруженный духовенством, стоит в полном облачении на паперти собора Рождества Богородицы — небольшого деревянного здания, на месте которого построен был позднее Казанский собор. Он готовится встретить государыню. Ближайшие к собору куранты пробили 9 часов. Екатерина торжественно входит в храм. Начинается молебствие. Архиепископ, вознося моления Всевышнему о здравии государыни и благодарения за успех ее предприятия, еще недоумевает, как провозгласить ее — государыней или только правительницей, за малолетством сына ее Павла Петровича, как вдруг долетают до него с площади крики: «Да здравствует императрица Екатерина Алексеевна!» Орловы и их сторонники действуют энергичнее.

Провозгласив самодержавие Екатерины, они разом уничтожили замысел Никиты Панина и всех, кто желал видеть Екатерину только правительницей до совершеннолетия Павла Петровича.

«Ставши сразу в определенное положение к народу и войску, Екатерина направляется в нынешний Зимний дворец, тогда только что оконченный и не весь оштукатуренный, и велит привезти к себе туда восьмилетнего своего сына Павла Петровича. Измайловский и Семеновский полки, принявшие уже присягу, окружают дворец и ставят свои караулы охранять все его выходы…

Перед дворцом происходили следующие сцены: гвардейцы отовсюду сносили мундиры и разные принадлежности, устроенные по прусским образцам и по вкусу Петра III. Форма эта была им ненавистна и они публично выражали свою к ней ненависть: рвали в клочья и ломали все принадлежности вновь данной им Петром формы и тут же, на улице, переодевались в прежние мундиры времен Елизаветы.

Гвардейцы тем с большим удовольствием занимались этой потехой, что им тогда же было объявлено от государыни, что все в их военном быте восстановится по-старому, как было при Елизавете, и что похода на Данию не будет»33.